Росанов сел в странное кресло на одной ножке и почувствовал, что опрокидывается. Он ловко ухватился за столик. Ирженин засмеялся. Кресло пружинисто выпрямилось и закачалось. Росанов и сам засмеялся и вдруг увидел совершенно детскую радость в глазах Филиппыча. Давно он не видел, чтоб так радовались, полностью забывая себя и отдаваясь одной только радости. И он вспомнил Юрино рассуждение о «просветленных» людях, которые умеют забывать «все». Через «просветление» он, кстати сказать, и хотел прийти путем каких-то умозаключений к победе над страхом смерти. Слушая однажды Юрины рассуждения, Росанов посчитал их ребячеством, но сейчас, глядя на старика, вспомнил эти разговоры и понял, что Юра мог иметь в виду, говоря о «просветлении».
«Вот Филиппыч, наверное, и есть просветленный», — подумал Росанов. И тут же сообразил, что однажды уже встречал «просветленного» человека, но догадался об этом только сейчас.
Как-то на Ли-2, на левом моторе, погнало стружку. Росанов вылетел разбираться в причинах — на полуостров Канин, — разобрался, ждал запчастей, от нечего делать шатался по поселку и увидел немолодого ненца, который, вытянув ноги, сидел на земле, как ребенок на полу, и вязал сеть. Росанова что-то заставило остановиться и подойти к старику. Ему и в голову не пришло, что это свинство — приставать к незнакомому человеку, он начисто забыл о существовании правил хорошего тона, поздоровался и тоже сел на землю. Старик повернул лицо — капюшон летней малицы остался неподвижным — и заулыбался. Два человека «разных времен и разных народов» глядели друг на друга и улыбались, радуясь встрече. Они отринули все прошлое, все настоящее, все правила, все знания, забыли даже себя. И сейчас Росанов подумал, что увидел тогда в улыбке старика (простим Росанову пышность слога) отблеск вечности. Произошел какой-то внезапный прорыв матового экрана, и засияло, и ослепило то, ради чего, может, и стоит жить, — некая чистая, самозабвенная радость. Что? Почему? С какой стати? А ведь было. Старик на немыслимом русском языке сообщил, что вяжет сеть, так как старая никуда не годится. Вот, пожалуй, и весь разговор. Да тут и не нужны были слова.
Тогда же Росанов спросил у местных, что это за старик. И ему ответили:
— Хоросый, однако, селовек.
«И еще бортмеханик Иван Ильич просветленный», — подумал Росанов. Он представил в этой комнате старика ненца, Ивана Ильича Нерина и рассадил всех, в том числе и «педагога» Филиппыча, в креслах на пружинящих ножках. И все закачались. И все пространство наполнилось радостью. И люди вокруг, сами того не сознавая, «забыв себя», сделались лучше и радостнее.
«И я буду летать!»
Как это Юра говорил о «просветлении»? К просветлению нас ведет всякое доброе дело, усилие над собой, самозабвенная работа, смелая мысль, напряжение, любовь. И человек делается Человеком и после сам начинает излучать свет, как тот рыбак. И все окружающее при тебе делается другим.
— Что это за непонятный народ собирается у вас? — спросил Росанов.
— Кто хочет, тот и приходит. Да и мне все веселее. Пусть собираются, — сказал Филиппыч.
— Мне показалось, что сюда могут забрести и не слишком достойные люди.
— А-а, ничего. Вот и Линев, начальник твоего участка, которого сняли за «три шестерки», — он мой сосед, — тоже не очень доволен некоторыми. Все удивляется, как это я терплю все это сборище. А вначале-то и не было никакого сборища. Вначале я просто принимал всех, кому голову негде положить. Ну, северян. И были только наши люди: летун, технарь, геолог, промысловик, оленевод. А потом, конечно, пошла и богема. Оно, конечно, и среди этих бывают иногда хорошие люди. Но теперь я на них на всех, чертей, сердит и говорить с ними не желаю. Теперь я их только терплю. От них никуда теперь не денешься, как от тараканов.
— Отчего это вы на них так рассердились? Ведь они люди интересные, веселые, бойкие, ироничные, — сказал Росанов.
— Был тут один журналист, записывал за мной что-то, а я ему наговаривал. А потом он книжку выпустил. А книжка такая плохая вышла, что я и не понимаю, зачем ему понадобилось мне вопросы задавать. Такое дерьмо он сумел бы написать и без моей помощи. Книжка получилась фальшиво-хвалебная, как бы пародийная и антиавиационная, хотя он будто бы и восхваляет авиацию. Избави бог от таких похвал, которые горше всякой хулы!
— Это вы про Сеню? — спросил Ирженин.
— Про кого же еще? Он сюда и Мишкина ввел. И Мишкин тут бывал до того, как сжег самолет. Ему бывало лестно поговорить с писателем. А что это за писатель Сеня? О чем с ним говорить? Он только и делает, что собственное здоровье бережет. Так-то он малый неплохой, веселый, но очень уж бессовестный. Ладно, черт с ними! Ты лучше погляди…