Филиппыч щелкнул выключателем. Сделалось темно. Росанов услышал над собой легкое жужжание и задрал голову. Над ним было звездное небо, и по небу шел самолет с зажженными аэронавигационными огнями.
— Ух ты! — изумился Росанов.
Через некоторое время Филиппыч зажег свет и остановил модели выключателем.
— Понял, как это сделано? — спросил он.
— Не совсем.
— А всё дырочки и стеклышки. Ладно. Потом объясню.
— И зачем вам это?
— Так засыпать и думать лучше. Ну когда над тобой небо, — пояснил Филиппыч, зардевшись.
«И я буду летать!»
На телефонном аппарате засветилась лампочка. Филиппыч снял трубку, выслушал и сказал:
— Спрашивают, хотим ли мы чаю. Самовар поспел. Как?
— Филиппыч, а кто вам сказал, что я в списках? — спросил Росанов не без некоторого трепета: ему вдруг показалось, что все это может быть глупой, в Сенином стиле, шуткой.
— Да, да, в списке. Если ничего не помешает, будешь летать. Но мало ли что случается в нашей жизни. Сейчас не та авиация пошла. Раньше все зависело от тебя. То есть раньше если ты хотел летать, то мог и летать. Раньше шли в авиацию фанатики. Раньше было проще. Хочешь летать — спроектируй и построй планёр, научись летать и летай себе на здоровье. А переход с планёра на аэроплан происходил сам собой. Теперь от тебя не все зависит. Теперь человек калиброванный. Теперь техника такая, что не требует особого таланта. Техника теперь равняет людей. Это раньше были летчики и талантливые и бездарные, и полет был творчеством. А теперь все… хорошие, грамотные. Конечно, в наше время бывало побольше отказов матчасти. В наше время насчет этого было как-то посвободнее. Ну пойдем, что ли, к чаю? Я бы выпил рюмку, — сказал Филиппыч, садясь за стол.
— Филиппыч, а в холодильнике ничего нет, — отозвался «авиационный работник».
— Молодежь какая-то несерьезная пошла. Открыл холодильник, видишь, чего-то нет — возьми и сбегай.
— У меня с собой шампанское, — сказал Ирженин.
— Баловство, — поморщился Филиппыч. — Вот ты, наверное, самый молодой. Как тебя зовут?
— Вова.
Вова открыл коробку — зазвенела песенка «После дождичка».
«И я буду летать!»
И тут явился малый, который Росанову сразу же не понравился. На теле хилого подростка красовалась большая, словно с чужого плеча, голова с крупными чертами лица и громадными скорбными глазами. Малый был одет в униформу процветающего литератора: замшевая куртка, старинный перстень с печаткой, на шее бант.
— Сеня, — шепнул Ирженин, — писатель. Тоже учился у Люции Львовны.
Сеня протянул каждому свою крохотную ручонку с ямочками и разновеликими ногтями. Потом сел, вытащил пачку «Филипп Морис», закурил.
— Сеня, расскажи про какую-нибудь из своих «постановок», — попросил Ирженин, подталкивая незаметно Росанова.
— Сейчас… Между прочим, можно ли где-нибудь достать медвежью шкуру?
— Можно. Спасибо за спортинвентарь от имени детишек.
— Мелочи. Так вот. У меня целая контора, целая фабрика смеха. Люба не даст соврать. — Женщина под портретом, глядя на Сеню, кивнула. — Третьего дня одна моя приятельница звонит в редакцию одному моему приятелю и срывающимся голосом говорит: «Мне очёнь неловко… Мне стыдно… Мне двадцать лет… Я терпеть не могу мальчишек… Я люблю вас… Я стесняюсь». А он — отец семейства, лысый, трое детей, сердитая жена. «Стойте! — говорит он. — Где вы? На углу? Не уходите! Сейчас буду». Несется на свидание. Разумеется, на углу никого нет. Он возвращается. Новый звонок. Это все она, «работница фабрики смеха». «Я застеснялась… Я убежала… Простите… Может, придете ко мне вечером? Я живу на улице Куйбышева…» — «Да. Диктуйте адрес! Что вы любите? Шампанское? Розы?»
«Я жду вас в семь, — говорит «работница». — Спросите Валю. Я живу на квартире. Маленькая уютная комнатка. Квартирная хозяйка будет ворчать — не обращайте внимания: отодвигайте ее в сторону и следуйте прямо. Она добрая старушка». До семи часов все мои «сотрудники» с «фабрики смеха» идут сплошным потоком по указанному адресу и спрашивают Валю. А там живет склочная старая ведьма. Теперь легко представить, каково было нашему донжуану, когда он, явившись с розами и шампанским, спросил Валю и пытался отодвинуть старуху от двери.
Филиппыч хмыкнул. Он и сам в молодости любил подурачиться. Однажды, рассказывают, увидел, что извозчик скрылся в чайной, выпряг лошадь, оглобли просунул сквозь щели забора и снова запряг лошадь. Когда возница, наливший глаза, вышел на улицу, то никак не мог сообразить, как лошадь прошла сквозь забор.