Ирженин поднялся и сказал Филиппычу:
— Прошу извинить. Скоро буду.
Заговорил «омерзительный», уже достаточно захмелевший юноша. Стал жаловаться на издателей, которые не хотят печатать его рассказы.
— Отчего ж не печатают? — спросил Филиппыч, приняв рюмку и уставившись в салат.
— Остро пишу — вот отчего.
— О чем же ты пишешь?
— О безобразиях. Очереди, спекуляция, переполненные троллейбусы…
— Ну а если, — перебил его Филиппыч, — в магазины выбросят дополнительно колбасы и по линии пустят два дополнительных троллейбуса? Тогда как? Какова тогда будет цена твоей писанине?
Дверь раскрылась, все обернулись — это была Маша.
— Вот это да! — удивился Росанов.
— Добрый вечер, — покраснела Маша.
За ней следовал Ирженин. Он усадил Машу и сел сам.
Люба, словно желая отвлечь внимание от Маши, заговорила с Филиппычем, но ее опять никто не слушал.
— Ну нет, — возразил ей Филиппыч, — у каждого человека свой возраст. Вот, к примеру, Льву Толстому всю жизнь было пять лет. Он видел и чувствовал как ребенок. А мне тринадцать. Мне до сих пор интересно, что сейчас творится на Мадагаскаре. Хотя на аэродроме и считается, что меня не интересует ничего, кроме авиации. Может, это и так. Но ведь сейчас с авиацией связано все. Она уже превратилась в некую силу, которая влияет на жизнь земли в целом, как стихия… Простите. Старики чрезмерно болтливы.
— Вы не старик, — возразила Люба.
Филиппыч поглядел на Машу и о чем-то задумался.
Люба, рассматривая Ирженина восторженным взглядом, спросила:
— Это правда, что вы не только летчик, а еще и учитесь в пединституте?
— На втором курсе, — кивнул Ирженин.
— Зачем вам это?
— Ну, старики болтливы, вот я и готовлю себя к старости.
— Что-то неясно.
— Старики любят рассказывать о своих похождениях. Только их никто не слушает. А дети будут слушать своего учителя, хотят они того или нет. Если кто-то осмелится не слушать, я его попросту выставлю за дверь и попрошу привести родителей. Вот почему и решил стать педагогом.
— По-нят-но, — кивнула Люба, — а пока вы, значит, накапливаете похождения?
— Именно так.
— Я слышала, что вы еще занимаетесь с детишками при каком-то ЖЭКе. Тренируете их. Учите не то какой-то борьбе, не то боксу.
— Работа у меня сидячая, нервная. И все это просто чтоб не полнеть. Только ради этого.
— А за что вы получили орден?
— Кто вам сказал про орден?
— Тот, кто видел его собственными глазами.
— Этот орден я купил на толкучке в Одессе. В Одессе можно вообще все купить и продать.
Росанов даже в ладоши прихлопнул: он и не подозревал, что Ирженин умеет так валять ваньку.
— Хотите поглядеть небо? — спросил Филиппыч у Маши. — Ни за что не догадаетесь, как это сделано.
Было около одиннадцати, когда Ирженин, Росанов и Маша поднялись уходить.
— И я пойду, — сказал Сеня.
— И я, — сказала Люба и восторженно поглядела на него. В этом «восторге» Росанов увидел нечто для себя обидное.
«Хорошо бы этот Сеня схамил, а я бы его — по хохотальнику. За книжную спекуляцию. Книгопродавец! И за то, что чавкает… И вообще».
Потом стал утешать себя тем, что Люба сумасшедшая и глядит восторженно на всех, особенно после пива.
Она поднялась и, слегка прижавшись боком к Сене, тем самым показывая, кому отдает предпочтение, протянула Росанову руку. Он взял ее руку осторожно, как тонкую фарфоровую вещицу, которую хочется подержать подольше и насладиться ее гладкостью и хрупкостью. А может, и… раздавить. И, забывшись, держал дольше, чем следовало. И Люба пошевелила пальцами, освобождаясь.
— А-а! — произнес он смущенно. Люба милостиво заулыбалась, и он опять вспомнил Люцию Львовну.
— Звоните! — сказала весело Люба.
Росанов обернулся к Маше — ее лицо пылало гневом.
«С чего бы это? — подумал он. — Наверное, ей Филиппыч чего-то наговорил. А может, ей не понравилось звездное небо?»
Вышли на улицу.
Сеня и Люба шли впереди по освещенному асфальту. Сеня пытался просунуть свою руку ей под мышку, Люба, смеясь, не пускала, но потом сдалась и пугающе знакомой походкой, слегка подпрыгивающей, зашагала рядом с головастым своим кавалером. Каблуки ее босоножек слегка подрагивали, когда она ставила ногу, и вообще, как большинство женщин, ходить она не умела. Но в этой неловкости было что-то одуряющее до головокружения.
На Любу, Сеню и Сенину машину глядел с собачьей тоской во взоре «омерзительный юноша».