— Отец, а кем бы ты хотел быть… по любви? — спросил вдруг Росанов, понимая, что его вопрос не подразумевает ответа.
— Философом, — покраснел Иван Максимович.
И Росанов понял, что он не шутит.
— Так что же мне делать? — спросил он.
— Поспи перед ночным дежурством, — посоветовал Иван Максимович.
«И я буду летать! Но об этом надо забыть. Ведь не было никакого официального разговора».
Приехав на работу, Росанов открыл папку приказов, любопытствуя, какие произошли передвижения в верхах. Впрочем, какая разница, какому богу молиться? Все одно лоб трещит. Но этого очень интересного приказа еще не было: работающая серьезная комиссия подгребала под себя, как курочка, все новых и новых виновников и «соучастников» Мишкина.
— Тебе поручение, — сказал Петушенко, делая геройское, «под Строгова» лицо, — поймай ночью спящего Строгова и его ставленника — бездельника Дубова. Поймай и с каждого — по сто процентов.
Росанов кивнул, а сам уже нашел себе работу, которой хватит на ночь, и ответил мысленно:
«Сам лови!»
У Петушенко была язва желудка, и он, как многие мающиеся животом, не умел молчать. А так как говорить с техниками невозможно и небезопасно, избрал в качестве душеприказчика Росанова.
— С поездкой за кордон возникли некоторые трудности, — сказал он, — я ведь холостой, а холостых не посылают, чтоб не было аморалки. А тут жена будет зорко следить за моральным уровнем. Так-то у меня бывали бабенки, да все боязно связываться с какой-нибудь по-настоящему. А теперь мне тридцать восемь, и тут как в сказке: чем дальше, тем страшней.
— Хорошо бы, конечно, съездить за кордон, — согласился Росанов, — любопытно поглядеть, как там люди живут. А то ведь живешь и не знаешь ни черта. Доморощенная мудрость недалеко ушла от глупости. Так, кажется, сказал один товарищ?
— Но главное — заработки. На данном этапе материальная заинтересованность имеет немаловажное значение в деле нашего, значит, строительства. Я оттуда через два-три года приеду на собственных колесах. Разве это плохо?
— А что вы делали, чтоб вас послали туда?
— Ну как что? — задумался Петушенко. — Ну, отличная работа. Чтоб, главное, никаких нарушений. Политическая грамотность — газеты. Ну и, конечно, высокий моральный уровень. Чтоб насчет пьянки и баб — ни мур-мур. Ну и на собраниях надо выступать, бия себя в грудь, чтоб видели, что ты, значит, болеешь за производство. Все должно — быть по-умному.
Петушенко и Росанов забрались в кабину самолета. Петушенко занял кресло командира (он и тут не забывал о субординации) и закурил.
— Главное, чтоб тихо и по-умному. И в самолетах кури осторожно.
— Я в самолетах вообще не курю. Если я курю, то как же требовать от других?..
— И если убрано, не оставляй окурков в пепельнице, — перебил его Петушенко. — Все должно быть тихо, как украинская ночь…
Росанов поднялся было уходить, но Петушенко остановил его, тонко ухмыльнувшись.
— Все можно. Погоди-ка. Все! И курить, и пить до потери пульса, и насчет баб можно так, чтоб перья летели. Только тихо. Моральный кодекс должен быть на недосягаемой высоте. И я тебе ни хрена не говорил. Понял?
— Так точно!
Росанову надоела болтовня Петушенко. Он сказал:
— Пора заняться высотной системой.
Не успел он отойти от самолета, двигаясь в противоположную от Петушенко сторону, как откуда-то выскочил Строгов. Росанову показалось, что он прятался за колесом.
— Как дела, инженер? — спросил Строгов, улыбаясь своей героической улыбкой.
— Да вот думаю, что там с высотной системой.
— А-а.
— Давайте-ка займемся ею.
— Можно… Скоро ли наш Петушок-Лепесток упорхнет в голубую даль?
Строгов помахал руками, изображая взмахи крыльев.
— Не знаю. Ему жениться нужно.
Строгов нахмурился, как будто вспомнил о чем-то неприятном, но тут же снова заулыбался.
— Да, плохо Лепестку. Надо ему и в самом деле срочно найти бабенку. А как из кожи лез! И в грудь себя бил, и моральный уровень поднимал, и с пьянством боролся. Как Мишкин. И все у него всегда будет в норме. Ведь он с такой стороны подходит к самолету, откуда рукой не дотянешься. Выговоров получать никогда не будет. А ты будешь. Я бы на твоем месте кинул его за борт, сделал бы ему «козу».
Строгов захохотал.
— Как это — козу?
Строгов для пояснения сделал двумя пальцами — указательным и мизинцем — «козу» и пошевелил «рогами».
— За борт истории кинул бы его, как Стенька Разин княжну. Швыр ее за борт истории — и привет вам! Шучу!
Строгов нахмурился.