Росанову сделалось немножко не по себе.
— У вас поистине энциклопедические познания, — сказал он и подумал:
«Пожалуй, он и в самом деле съест Лепестка. Уйти бы на борт. Там, в воздухе, не может быть ни интриг, ни мыслей о подножке своему товарищу, так как если уж падать, то вместе».
Когда Росанов двинулся в диспетчерскую, его поводило от усталости.
«И чего такого Люба нашла в Сене? Хорошо бы съездить ему… Впрочем, он ловкий малый, и у него машина. Наверное, у Любы прекрасная кожа… Недурно бы с ней куда-нибудь скатать. А Ирженин, наверное, приходил к Маше. А может, приударить за Любой?
А Нинке нужно вернуть ключи. Хватит ей голову морочить…»
Он проснулся в четыре часа пополудни, долго зевал, потягивался, ходил по комнате, чесался спиной о дверной косяк и потом тупо глядел в окно. Напротив возвышался десятиэтажный дом. В одном раскрытом окне он увидел полную, нестарую еще женщину в бюстгальтере. Она красила раму. Женщина пела, беззвучно разевая рот, казалось, что она задыхается.
«К черту, к черту!» — пробормотал он, пришел в себя окончательно и направился в ванную.
А вечером он шел куда глаза глядят, останавливая внимание только на невысоких, крепеньких женщинах. Он втолковывал себе, что они нехороши, у них всегда короткие шеи и ранние вторичные подбородки, и крупные скуластые лица, но разумные убеждения совсем не действовали.
Двигаясь в неизвестном направлении, он думал о нечаянной встрече с Любой на улице или в метро.
«Позвоню ей, — решил он. — А что скажу?»
«Нет, нет, к черту! Надо отвлечься».
Было пасмурно, в воздухе повисла водяная пыль, не требующая зонта, однако асфальт сделался мокрым, и в нем засветились отражения бегущих огоньков автомобилей и неподвижных — светофоров. Воздух, пропитанный влагой, вобрал в себя свет реклам и фонарей, и, когда на ресницу попадала капелька, фонари на некоторое время расплывались в радужные круги. Разноцветная слякоть под ногами требовала разновеликих шагов и внимания.
Росанов так долго бродил по улицам и так много думал о Любе — мысли о ней иногда видоизменялись в бездумное наблюдательство и поток каких-то невнятных ассоциаций, что не окажись ее дома или не пожелай она встречи, и вот несчастье, крушение всех надежд. Каких надежд? Ведь не было никаких надежд. Что за чепуха! Он стал лихорадочно изобретать повод для встречи и, не найдя, пошел на «ура».
— Да, это я, — услышал он в трубке ее низкий и слегка тягучий голос.
Он долго и путано стал объяснять, кто он такой.
— А-а, помню, — дошло наконец до нее.
— Надо встретиться. Важное дело.
— Важное? Тогда у памятника Ломоносову. Через сорок минут.
«И эта женщина будет моей».
Насчет того, что Люба станет «его женщиной», подумалось нечаянно, вырвалось само собой. Более того, умом он понимал, что с Любой-то как раз у него никогда ничего и не сложится. Но так уж подумалось, и тут ничего не поделаешь.
Тридцать минут он бездумно толкался по улицам и вдруг обнаружил себя у дома Люции Львовны.
«Ну и дела! Не будь Любы, я о ней и не вспомнил бы, — подумал он, поражаясь странности связей. — Неужели «первая любовь» не ржавеет?»
Он зло захохотал. Потом глянул на часы и зашагал к памятнику Ломоносову, насвистывая песенку «Вот она какая — первая любовь».
Он сел на мокрую скамейку (черт с ними, с брюками!) и увидел слева церковные кресты.
«Странно, — подумал он, — никогда раньше не видел этой церкви».
Слева, у чугунных узорчатых ворот, обвешанных светящимися из-за пробегающих мимо автомобилей каплями, появилась невысокая крепенькая женщина. Она шла подпрыгивающей походкой и размахивала сумкой. Свет фонаря попал в бронзовую окантовку ее сумки, и желтый зайчик скользнул по мокрому асфальту. Росанов заволновался.
— Лови! — крикнула она, кидая в него сумкой. — Он поймал. Люба засмеялась.
Сразу сделалось свободно и легко, как будто все свои сомнения он оставил до девятнадцати часов.
— Лови! — крикнул он, возвращая сумку Любе. Она поймала, засмеялась, и он пристроился к ней — она двигалась, не меняя шага, — он взял ее под руку и пошел с ней в ногу, передразнивая ее походку и воображая, что это смешно.
Смеясь без особых причин, они обогнули памятник и через другие ворота, осыпавшие при толчке разноцветные, неодновременно вспыхнувшие капли, вышли на тротуар.
— Что за дело? Важное? — спросила Люба.
— Важное.
— Врешь!
— Конечно, вру.
— Нехорошо врать. Ложь унижает человека.
— Нехорошо. Может, где-нибудь освежиться? В каком-нибудь кафе?.