— Недурно бы!
И тут Люба остановилась. На мокром асфальте валялся цветок. Люба сделала такое перепуганное лицо, будто увидела отрубленную человеческую руку, и испуганно прижалась к Росанову. Он, подыгрывая, сделал скорбное лицо. Люба осторожно подняла цветок, приблизила к своему носу, но не близко, чтоб не испачкаться, и, когда ее взгляд встретился со взглядом Росанова, вдруг озорно подмигнула. И тут же великодушно протянула этот цветок проходившему мимо унылого вида старичку. Тот недоуменно сверкнул стеклышками очков и, взяв цветок, манерно раскланялся. Люба в ответ хотела сделать реверанс, но у нее не вышло, и тогда она сделала неуклюжую «ласточку». И вдруг бросилась к остановившемуся троллейбусу, нисколько не заботясь о своем кавалере. Росанов едва успел за ней.
Люба подошла к кассе, открыла сумочку, делая вид, что хочет немедленно заплатить, но достала барбариску и великодушно, как старику цветок, протянула ее Росанову. А сама села на свободное место и достала вторую конфетку.
Росанов взял билеты.
— Зачем? — удивилась Люба. — На меня не надо. Никогда не плачу. Так езжу.
Она засунула конфетную бумажку за окантовку стекла. Какой-то солидный товарищ поглядел на нее осуждающе, и она тут же объяснила ему:
— Чтоб не дуло из окна.
Потом достала еще одну конфетку, заложила ее за другую щеку — лицо ее сделалось треугольным. Глядя на Росанова, который подошел к ней, она состроила страдальческие глаза и схватилась обеими руками за «опухшие» щеки. Росанову показалось, что нет на земле более разнесчастного существа.
Троллейбус остановился. Люба вскочила, будто ее подбросило, и, распихивая тех, кто стоял на пути, устремилась вперед.
— Сорвалась! Бешеная! — проворчал малый, которого она оттолкнула с дороги. Люба вдруг обернулась — оскорбленная добродетель, бедная, беззащитная девушка, в глазах скорбь — и вдруг плюнула в малого конфеткой, и конфетка прилипла к лацкану его пиджака красным стеклянным значком. Люба тут же выскочила наружу, за ней — Росанов. Пока малый протиснулся к выходу (ну чего он?), дверца захлопнулась, троллейбус тронулся. Пройдя несколько метров, троллейбус остановился у светофора, — Люба и Росанов шли по его ходу и увидели в окне оплеванного малого. Люба скосила глаза и показала ему язык.
«В самом деле с нею попадешь в милицию, — подумал Росанов, — за мелкое хулиганство. И дело перешлют на аэродром, и меня будут судить товарищеским судом, и мое аморальное поведение будет записано в анналы, и меня никогда не пошлют ни на борт, ни за кордон. Ну и пусть! Будь что будет. Вперед, сыны отечества!»
Ему сделалось весело, он почувствовал себя готовым на любые «подвиги». Люба тоже засмеялась, не выясняя причины.
Они подошли к кафе с приветливо светящейся надписью из лампочек: «Добро пожаловать!» У входа толпилась очередь. Вышибала в фуражке с околышем «культурно» объяснял, что мест нет. У Росанова тут же испортилось настроение. Люба подошла к вышибале и, глядя куда-то через него, замахала рукой одному из тех счастливцев, которые были уже внутри и не обращали на нее ровно никакого внимания.
— Да, да! — сказала она, отодвигая руку вышибалы. — Иду, да не ругайся!
Разумеется, никто не ругался.
— А этот со мной, — сказала она, — тоже из японской делегации. — Взяла Росанова за рукав и втянула его вовнутрь. Все молчали. А что скажешь, если японская делегация?
Это была кафушка с так называемыми «абстрактными» квадратиками, битыми стеклышками, вмазанными в цемент, и жердочками, создающими будто бы отгороженность от мира и интимность, — торопливо и неумело сляпанная «красивая» жизнь.
Люба и тут нашла два места.
Росанов всегда чувствовал себя неловко на людях и, желая скрыть эту неловкость, занялся «изучением» интерьера.
Внешность Росанова, а также вид его дамы вряд ли могли возбудить в официантке особый к ним интерес. Долго их игнорируя, она все-таки подошла, не обращая внимания, раскрыла блокнот и с отсутствующим выражением лица уставилась в окно, где в фиолетовом от неоновой вывески сумраке бесшумно скользили троллейбусы.
— Есть хочешь? — спросил Росанов.
— Еще бы!
— Я тоже. — И стал заказывать. Лицо официантки постепенно смягчалось. На каком-то пункте заказа эта величественная женщина даже что-то посоветовала и что-то отклонила в пользу другого блюда. Она снисходила только до приличных клиентов. Впрочем, говорить о том, что такое кафе, мы не будем. Всем нам приходилось бывать в этих заведениях.
Люба сделала невинное, как у ребенка, лицо. Она была сейчас похожа на пай-девочку: сидела опустив голову, челка, падающая на глаза, шевелилась, когда она моргала, и уши торчали из волос, «как камни из горного потока». Она несколько раз с виноватым видом прятала уши в «поток».