— Ты тоже писатель? — Люба «по-детски» надула губы.
— М-м-м… Как тебе сказать?
— Ничего, ты еще молодой.
— Да, пока не очень старый.
— И у тебя еще все впереди, — сказала она, сдирая с себя маску пай-девочки.
— Конечно, впереди.
— И ты еще прославишься.
— Еще как!
— И станешь властителем дум.
— Непременно.
— И за тобой пойдут массы!
— Побегут.
— Ну а о чем твой роман? Автобиографический?
Росанов замялся:
— Да как тебе сказать…
Вряд ли он относился к своей персоне всерьез, и вряд ли не умел посмеяться над собой. Но, общаясь с женщиной с глазу на глаз, глупел, как большинство молодых людей, и ухитрялся не видеть того, что всякий такой разговор есть плохо замаскированный рассказ о собственных достоинствах. Разумеется, необходима некоторая ловкость ума и артистизм, чтобы в ненавязчивом, непринужденном и искреннем по слову и интонациям разговоре на любую тему (хоть о добыче нефти) распушить хвост. Еще нужно иметь наготове ироническую ухмылку, чтобы в нужном месте поиздеваться над собой, сыграв роль не поглупевшего от присутствия женщины человека.
— У тебя, наверное, биография будь здоров? — предположила Люба, провоцируя Росанова на откровения. — Битый ты, наверное, товарищ?
— Да как сказать? — промямлил он, попадаясь на удочку: — Поступал в летное — не привяли, говорят — сердце. Потом армия. Потом аэроклуб — это уже в институте. Сердце оказалось нормальным. Летал, прыгал с парашютом.
— Страшно?
— Прыгать-то? Да нет. Сам ведь прыгаешь — не выталкивают.
— Чего значок не носишь?
— У моего отца несколько боевых орденов, а он их не носит. Чего уж мне таскать брошку?
— Ты, наверное, любишь отца.
— Больше некого. Мы двое остались. Вот у него и в самом деле биография.
— Ну а дальше у тебя что?
— А ничего. Закончил первый курс авиационного на повышенную стипендию и еще мог бы по возрасту пройти в училище, но тут вылез, как темная сила, мой инструктор. А он был для меня как отец родной. Он и сказал в твердой манере: «Доказательств приводить не буду, но если бросишь институт, пожалеешь». Вот я до сих пор и жалею, что не бросил этот дурацкий институт. Как это я сглупил, до сих пор не соображу. Ну а после института решил прорваться на борт — летать бортинженером — и стал изучать способы, как люди прорываются. Стал заводить знакомства с нужными людьми. Ну а потом у меня пропало желание ловчить. Как отрезало. После того, как друг попал в больницу. Неохота строить планы. Теперь плыву по течению, как… И жизнь моя бездарна. И нет ничего такого, что держало бы меня, кроме инстинкта самосохранения. Вот и решил писать. И все после того, как Юра потерпел поражение.
— Что за Юра?
— Властитель дум, — сказал Росанов. — Он, видишь ли, в шестом классе придумал сверхценную идею: возможности человека безграничны, и из себя можно вылепить все, что угодно. Говорил, что можно научиться подтягиваться на перекладине одной рукой несколько раз, стрелять по летающим мухам, знать десяток иностранных языков и иметь обоняние как у собаки. Считал, чем развитее человек, тем полезнее для общества. И стал действовать согласно своим планам: развивать память — учил стихи Маяковского и Есенина наизусть. Занялся немецким, хотя в школе мы учили английский. В восьмом классе выполнил второй взрослый разряд по гимнастике. Беседовал со своими товарищами не иначе как прохаживаясь на руках по комнате. Если ты приходил к нему раньше оговоренного времени, досиживал эти минуты за работой. Если ты опаздывал, он отменял встречу. Он был у нас признанный атаман, хотя и не стремился к власти. Все мы пытались подражать ему, но ни у кого не хватало пороху. Властитель дум, Росанов улыбнулся, — организовал в классе тайное общество, на манер масонской ложи. Ну не масонской, конечно, но, по крайней мере, тайное. Мы устроили на чердаке «явку», куда вызывался один из одноклассников, и Юра начинал.
«Ты веришь в коммунизм?»
«А как же!»
«А что это такое?»
«Ну, это когда в магазинах все есть, и бесплатно, и не надо ходить на работу».
«Значит, коммунизм — это идея обжорства и ничегонеделания? Так, выходит? Стоит ли для этого стараться? Да и может ли такое быть вообще? Если ничего не делать, то станешь скотиной. И цель всякого общества — это оно само, а не какие-то гипотетические потомки, которые, может быть, захотят жить не так, как мы им «предначертали». А в коммунистическом обществе, дорогой мой, люди будут развитыми. Они разовьют все свои способности до предела. А пределы человеческих способностей еще не обозначены. Люди тогда станут сильными, добрыми, умными, великодушными, честными. И хорошо ли общество, дурно ли, мы можем определить только по людям. Но ты и теперь сможешь стать таким. Ну, так ты будешь готовить себя для нового общества?»