«Буду».
«Ну а вера без дел мертва. Так или нет?»
«Так», — отвечал одноклассник.
«Тогда ответь, почему плохо учишься? Почему у тебя тройка по Конституции? Почему не занимаешься спортом? Почему не готовишь себя к труду и обороне? Это свинство. Почему твоя мать гладила тебе брюки? Это эксплуатация».
Вот каким человеком был Юра. К девятому классу у нас не стало троек. У всех у нас были спортивные разряды. Мы носили одинаковые рубашки, стиранные собственноручно. Мы ходили в походы — одни мальчишки — и преодолевали реки вплавь и по канату, учились выкручиваться в лесу глубокой осенью, ночью, разумеется. Когда мы появлялись на катке, шпана и мелкое ворье линяло. Директор нашей школы получил грамоту за воспитание достойного поколения, так как и другие классы стали подражать нам, хотя мы старались держать свои дела в тайне. Юра стал в некотором роде «гроссмейстером».
— Вот это парень! — воскликнула Люба. — Познакомь! Я о таком мечтала всю жизнь! Вот за ним пойдут массы.
— Он сейчас в Москве…
— А за ним идут массы?
— Нет, не, идут.
— А что он теперь делает?
— Да как тебе сказать? Начнем по порядку. Школу он, значит, закончил с медалью. Знал три языка, уйму стихов, не всегда таких, которые следовало бы даже и читать, был мастером спорта по гимнастике и все такое.
— А дальше-то что?
— А дальше вышла загвоздка. Он не знал, что делать дальше. Он мог бы поступить хоть в университет, хоть в институт физкультуры. И вообще куда бы захотел. А пошел в авиацию, то есть в авиационный институт. Только вот в училище не прошел из-за зрения. Работал в нашем аэропорту. Стал наводить в авиации порядок. И даже кое-что успел.
— За ним пойдут массы, — сказала Люба.
— Боюсь, что не пойдут.
— Ну и навел порядок?
— Не успел, — вздохнул Росанов, — не учел одной мелочи.
— Какой?
— Не учел, что его в городе Энске побьют. Восемь человек. Отбили почки, выбили зубы… Изуродовали парня. Восемь тупых, пьяных, трусливых, озверевших жлобов.
— А что с ними сделали? С жлобами?
— Ничего. Смылись. Впрочем, их никто и не ловил.
— За что же его били?
— А так. Ни за что. Это называется «немотивируемыми преступлениями».
— Ну а о чем твой роман? — спросила Люба. Она, казалось, забыла о Юре.
Росанов задумался, не зная, о чем роман.
— Я решил написать о ничем не замечательном человеке. Он в определенное время едет на работу, в определенное возвращается, и все такое. А у него избыток сил. И девать эти силы некуда. Вот он и ищет приключений на свою шею. Поколение наших отцов приключений не искало, а у нас есть право выбора. Можем ехать на КамАЗ, а можем и не ехать. У наших стариков выбора не было. Если война, то для всех. Если коллективизация, то обязательно. Все обязательно, и ничего нельзя, а что можно, то обязательно для всех. Но мой герой не хочет ехать в тундру, где будто бы есть всегда место подвигам. Ты здесь прояви себя! Вот в чем вопрос. Будь здесь человеком, где производство отлажено, все крутится, все вертится и тебе отведена роль винтика. Всякие таежные байки надоели.
— Ну а если твой герой ничем не замечателен, зачем о нем писать?
— В том-то и дело, что о таких и надо писать. И я докажу, что человек здесь страдает и вкалывает не меньше, чем тот, который в дебрях Амазонки или в тундре.
Он приготовился было изложить ей свои мысли, но заметил, что Люба глядит через его плечо на соседний столик. Росанов обернулся. За столиком какой-то прилизанный тип в галстуке показывал приятелю фокус — заставлял бутылку стоять на ребре донышка.
— Ну ладно. Я что-то заболтался. Расскажи лучше о себе. Чем занимаешься?
— Я? Да вот гляжу, поставит этот пижон бутылку или нет.
— Я не про то.
— А-а! Чем придется. Сейчас работаю курьером в издательстве на полставки. Стоит! Гляди, стоит!
Она даже в ладоши прихлопнула. В ее синих глазах было столько самой искренней и психопатической радости, что Росанову сделалось жутковато.
— Вижу, — нахмурился он, не оборачиваясь, — я в восторге.
— Нет, ты погляди! Обязательно погляди. — Она стала теребить его за рукав. — Стоит!
— Под скатертью спичка, — буркнул Росанов, — мне это неинтересно. Прости.