Он поднялся, прихватив бутылку, и подошел к Любе. Она поглядела на него удивленно, ясные, невинные глаза и потом — херувимская улыбка. Он стал лить вино на пол с самым серьезным видом. Он лил так, что брызги отлетали на Любины ноги — она их приподняла. Иногда он направлял струю на ее туфли, иногда на джинсы. Люба глядела на него с испугом и восхищением, как завороженная.
— Ну ты! — сказал один из типов, приходя наконец в себя.
Росанов поднял почти пустую бутылку к губам и сделал последний глоток. Потом поставил бутылку перед типом и сказал:
— На!
Тот растерялся: никак не мог сообразить, что тут происходит. Росанов бросил на стол Любин номерок и двинулся к выходу.
— Стой, стой! — закричала она, но он шел не оглядываясь. Люба догнала его. В ее руке был обкусанный пирожок.
— Постой, дурачок!
И, вдруг низко наклонившись, поймала его руку и прижалась к ней губами, не выпуская, однако, пирожка.
— Ты что? Озверела?
— Прости! — прошептала Люба и подняла к нему лицо.
С некоторым удивлением он увидел на ее глазах слезы — «Если можешь, прости». «Можно я тебя поцелую? За пробуженный в сердце май?..»
— Не здесь…
Она сунула пирожок в зубы, освобождая руки, в позволила гардеробщику профессорского вида одеть себя.
На улице она обняла Росанова за пояс и прижалась к нему.
Из-за угла показался подвыпивший мужичонка. Люба вдруг подлетела к нему и воскликнула с сумасшедшим, звездным сиянием в глазах:
— Вот вам пирожок!
Мужичок, с благодарностью принял пирожок, не замечая, что он обкусан и, приложив к груди левую руку, сделал шутовской поклон и понес пирожок, как горящее сердце, над головой. Он шел строевым шагом, высоко задирая ноги, и с поднятым пирожком в, руке. Тоже, видать, юморист!
— А как тебя зовут? — спросила Люба.
Росанов опешил.
— Витя, — выговорил он.
— А по отчеству?
— Иван Максимович, — произнес он растерянно и взглядывая на пьяненького с поднятым пирожком и его вздрагивающие, видные со спины щеки.
Люба громко захохотала.
— Ты меня сегодня покорил, — сказала она, отсмеявшись, — ты прекрасен. Ты — викинг! Сегодня я в тебя безумно влюблена.
— М… м… м…
Он хотел спросить, при чем тут викинги.
— Ты — мой любимый писатель.
— Как так? — не понял он.
— Ну ведь ты — писатель и мой любимый. Значит, ты мой любимый писатель. Понятно?
— Понятно.
— А ты меня любишь?
— Еще как!
Они остановились и стали целоваться. Проходящий мимо народ честной обтекал их с двух сторон, «как горный поток камни».
А потом они шли по вечерней Москве, потом бежали. Так уж заведено, что «она» будто бы куда-то убегает, а «он» будто бы боится, что она убежит, и гонится за ней.
Потом они курили у памятника Гоголю на Суворовском бульваре и вдруг очутились у дома Люции Львовны. Росанов потянул Любу прочь, но она уперлась.
— Слушай. Играют, — сказала она, — ты знаешь, что это играют?
Это бренчал парень, живущий напротив Люции Львовны.
— Не знаю, — сказал он.
— Это Бетховен, дурачок. Это последняя его соната. Ариэтта, вторая часть.
— Ну и что?
— Дослушаем.
Они дослушали ариетту. Люба всплакнула.
Шумел, сверкал окнами и вспышками троллейбусов город.
Если подумать разом о людях, которые скрываются за этим множеством огней, голова пойдет кругом.
Люба поглядела на Росанова и сказала:
— Мне пора.
Он хотел удержать ее, в его глазах на какое-то мгновение мелькнул страх. Она закрыла его рот ладонью и прошептала со значением:
— Молчи. Так надо. Тихо.
Потом наклонила его голову и крепко, обстоятельно, но как-то бездушно поцеловала в губы. Она похлопала его по щеке, зачем-то погрозила пальцем и зашагала по залитому лиловым светом фонарей влажному асфальту. Она шла по-женски неэкономно, сильно разводя носки в стороны. Каблуки ее туфель, касаясь земли, подрагивали. Эта походка взволновала его до дурноты.
Он побежал к телефону и, долго не попадая в гнездо монеткой, наконец набрал номер Люции Львовны.
— Где ты? — спросила она весело.
— Я недалеко… Я рядом… Я по делу… Срочное дело, — проговорил он.
— Что случилось? Что о тобой? — заволновалась Люция Львовна, и он почувствовал, как ее глаза в этот момент наполнились самым искренним состраданием, хотя она прекрасно понимала, что волноваться не следует.
— Я тут, внизу.
— Поднимайся.
В одиннадцать часов вечера он уходил, проклиная себя, Люцию Львовну, Любу, Мишкина и весь мир. Больше всего досталось, пожалуй, Мишкину.