«Похоже, что слишком скоро растет температура за турбиной в первой половине запуска», — машинально подумал Чикаев.
Инженер, нисколько не обращая внимания на этот гул, осторожно взял Чикаева под руку. Тот обругал себя за то, что, желая оглупить разговор начальства, сам дал ему козырь против себя. Он прибавил было шагу, чтоб в кабине заметили начальство и вовремя вырубили двигатели — тут еще можно было как-то вывернуться, — по инженер мягко, но настойчиво удержал его и потащил прочь от самолета, тыча пальцем в снятые только что двигатели.
— Поймите меня, — говорил он тихо, — в нашем деле главное — порядок. Порядок во всем. Даже в одежде личного состава. А то я видел у вас техника с бородой. Что за партизанщина такая? В авиации — и с бородой! Что-то лужи покрылись ледком. Заморозки по утрам… Самолет может поехать… Согласны?
Пошел запуск второго двигателя.
«Может, он не понял, что идет нарушение? — подумал Чикаев. — Впрочем, эти «нарушения» начались еще при Александре Можайскому.
Когда все четыре двигателя вышли на режим, главный повернул Чикаева назад, удерживая его под руку от быстрой ходьбы. И по этой руке Чикаев понял, что шеф его не так уж и глуп.
«Влип, — догадался он, положительно влип».
Начался прогрев масла во втулке винта. Вот проверили работу антифлюгера и дали номинальный режим.
«А что делать? Самолет-то должен вылететь, вот на нем и выполнялся регламент в полном объеме. Вот сунули взлетный режим. Все правильно, по инструкции».
Когда начальство появилось на виду у нарушителей, двигатели тут же вернулись на малый газ.
«Молодец, — подумал Чикаев, — перед выключением по инструкции необходимо охлаждение двигателей… Чтоб тебя!»
Наконец двигатели выключились: не все разом, а как и положено, два внешних, потом еще один, и наконец наступила тишина, только винты еще крутились с легким жужжанием.
Шеф подвел Чикаева к самолету и тяжело вздохнул. Он ждал, когда из кабины выйдет нарушитель, а тот, по-видимому, не торопился. Впрочем, запускающий обязан, прежде чем покинуть кабину, поставить все краны и тумблеры в исходное положение.
Наконец дверь раскрылась, и из нее высунулась стремянка. Вот стремянка встала на крючки, щелкнул стопор. И стали выходить техники: электрик, приборист, радист, которые проверяли свои системы при запущенных двигателях. Самолет должен был вылетать через сорок минут, и все торопились. И наконец нехотя, с кривой ухмылкой появился главный виновник, загорелый, в кожаной куртке, которую давно следовало бы выбросить, и джинсах третьего срока носки с десятком заплаток. Нарушитель некоторое время постоял на верхней ступеньке и медленно стал спускаться, как прибывшая знаменитость. Потом повернул к начальству, которое неотрывно следило за ним, и вежливо и скромно поздоровался. Добротностью и статями он напомнил Чикаеву Ирженина. Тоже, наверное, счастливчик. Инженер не ответил на приветствие и обиженно отвернулся.
— Вы запускали двигатели? — наконец выговорил он, медленно поворачиваясь.
— Да.
— Ваша фамилия?
— Росанов.
— Вы, товарищ Росанов, по-видимому, незнакомы с последним приказом?
— Знаком.
— Выходит, вы преднамеренно идете на нарушение? Или забыли Мишкина?
— Безвыходное положение, товарищ начальник, — пожал плечами Росанов и обезоруживающе улыбнулся до ушей, — самолет должен вылетать через сорок минут, и я буду виноват в любом случае: если устрою задержку и если дам на него готовность. Вот я и решил: пусть летит, Я не мог предположить, что высшее командование приходит на работу так рано…
Он словно хотел польстить высшему командованию.
— По утрам заморозки на почве, — сказал инженер.
— Да, да, — кивнул Росанов, — стихия. Тут даже… вы бессильны что-либо сделать, — он как бы спохватился и добавил, — на данном этапе… А самолет загружен. Его ждут на Севере…
Инженер нахмурился, словно оскорбленный тем, что ему напоминают о его бессилии воздействовать на погоду. А Росанов все еще болтал:
— И еще я сделал прочностной расчет якорной стоянки, бумаги вам представлю. Получается, что если дать взлет и снять самолет со стояночного тормоза, хомут не выдержит. Цепь выдержит, а хомут — нет. А если усилить хомут, то он не налезет на видимую часть штока. Да и нет пока нигде этих якорных стоянок. Где они? Выпустить самолет в рейс без опробования двигателей я не мог. — Он развел руками.