…Утро было тихое и солнечное. В городе, очищенном пургой, не оказалось ни одной помойки — все унесло ветром.
Я надеялся найти свою шапку и у бетонных плит, привезенных сюда для какого-то строительства, нашел восемь шапок — все чужие.
И тогда Войтин сказал:
— Теперь объясню, почему ты дополз до гостиницы. Ты пополз под таким углом к ветру, когда еще можно кое-как дышать. Если бы, к примеру, тебе дуло в спину, то перед тобой образовалось бы безвоздушное пространство — дышать нечем. Если дует в лицо — воздух поступает в легкие, как от компрессора под большим давлением — не выдохнешь. Ты просто случайно нашел нужный угол.
Проверять, прав ли Войтин, мне, честно говоря, не хочется».
К рассказу следует добавить только то, что Войтин — ученик Ивана Ильича Нерина. Еще каких-нибудь десять лет назад на Севере, при работе в особых условиях, положено было иметь на борту второго механика. Вот вторым механиком у Ивана Ильича и был Войтин. О своем учителе он иногда говорил:
— Что я против него? Так, фуфло.
Впрочем, если верить Ирженину, чем выше мы ставим своего учителя, тем большего стоим сами.
Ирженин неправильно вычислил время дежурства Росанова и дома застал одного Ивана Максимовича. Тот, лежа на диване в старом лыжном костюме, читал газету. Приходу Ирженина обрадовался, засуетился, сделал вид, будто хочет подняться, но, слегка приподнявшись, лег обратно и выразил бездну сожаления, что Витька — он укоризненно покачал головой — на службе.
Как-то Ирженин увидел на столе у Росанова записку Ивана Максимовича: «Купи картошки, моркови, хлеба, постного масла. А насчет выговора — плюй. Не придумывай себе горя больше, чем есть. Нас бьют — мы крепнем. О.».
Ирженин тогда впервые по-настоящему остро почувствовал, как ему не хватает отца. И тогда же он понял, что слегка заискивающая манера Ивана Максимовича — комедия чистейшей воды. На самом деле он на все плевал, и ничем его не возьмешь, ничем не напугаешь, ничем не удивишь. Иногда Ирженин подумывал, что и его отец, будь сейчас жив, также валялся бы на диване, почитывал газеты, смотрел футбольные матчи, а иногда говорил бы: «Э-э, плюй. Не выдумывай себе горя больше, чем есть».
— Как дела? — спросил Иван Максимович.
— Да ничего. Вот уши отморозил.
Иван Максимович надел очки, поглядел на уши Ирженина и поцокал языком.
— Ну, я думает, до свадьбы заживет.
— Я тоже так думаю… Если с этим не спешить.
— Да-да, — согласился Иван Максимович — если свадьба через день-два — тогда другое дело. Очень я люблю слушать о твоих приключениях. Было ли что?
— Было, и больше чем надо. И еще талон вырезали.
— Жалко. За дело?
— С одной стороны, за дело. Мы выполняли санрейс. Сели на лед реки. Веяли на борт роженицу-нганасанку. И тут началось — задуло. Что делать? Ни зги не видно. Тогда я посадил на кресло второго пилота мужа этой нганасанки и сказал: «Поедем по реке. Если заблудишься и если провалимся, или нас сильно тряхнет, твоя жена будет маленько аргишить в «Бодырбомоу» — «Землю мертвых». Так вот мы и шли по реке. Когда добрались до аэродрома и уже заняли стоянку, я продолжал вести беседу с вышкой. Меня выводили по системе на посадку, охали и ахали, переживали, что не видят самолета. Ну вот РП — руководитель полетов, старичок, рассвирепел за то, что я ему голову морочил. Он сказал, что, заводя меня на посадку, поседел, и в доказательство снял фуражку. Он и капнул на меня командованию. Ну а у начальства ножницы длинные — из Москвы достанут. В Таймырском окружкоме партии вше, однако, подарили часы за правильное понимание национальной политики: А нганасан, когда я вылетал, привел к самолету двух оленей и долго уговаривал взять их в Москву: Он так и не понял, почему я не взял оленей, и, похоже, обиделся.