— Потом вернут. Вообще у тебя все прекрасно. Ты воплощение моей мечты — вот кто ты. Я как будто выдумывал-выдумывал жизнь, строил планы, строил, высчитывал-высчитывал, из кожи лез, а живет кто-то другой.
— Ну, извини, — сказал Ирженин.
— Ты-то здесь при чем? Я разве не понимаю. А все равно обидно.
— Если б люди точно знали, чего они хотят, количество желаний резко бы сократилось.
Росанов поднял стакан и произнес:
— Ну за дружбу, которая нас спаивает, ибо ничто так нас не спаивает, как дружба.
— Сам придумал?
— Да нет.
— Иногда мне кажется, что вся твоя драма заключается в отсутствии всякой драмы.
Друзья выпили. Показалось, что сейчас они сообщат ДРУГ другу нечто важное, но слова сразу не находились, через некоторое время слова, правда, нашлись и даже больше, чем надо.
— Знаешь, — сказал Росанов, — мне тут приснились все гости Филиппыча в виде чертей.
— Ну, это нервы и фантазии от недостатка впечатлений, — ухмыльнулся Ирженин, — они безобидные.
— Не такие уж и безобидные. Взять хотя бы Сеню или «омерзительного юношу». А подлец Мишкин сжег самолет.
— Должен ведь кто-то писать истории фабрик и заводов.
— Должен. Но не они. Они ведь пишут, произносят всякие громкие слова, а сами потешаются, хихикают, подталкивают друг друга локтями и перемигиваются. Ей-богу, они черти.
— Не приписывай им особого вреда. Их писанину все равно никто не читает, кроме редактора. И все это знают.
— У них почему-то у всех руки с ямочками и глаза без зрачков.
— Кстати, Сеня хочет тебе помочь. Он каким-то боком примыкает к литературе. Он сказал: «Талантам надо помогать, бездарности пробьются сами».
— Шел бы он к дьяволу!
— И Люция Львовна сказала, что ты способный малый.
— Никто не просит их помогать. Как встретишь этого прохвоста, скажи, что, если он вздумает мне помогать, я его поймаю и на уши поставлю.
— Ты очень суров.
— Не знаю, как жить?
— Не мудри. Скоро на борт пойдешь. Будешь летать, как Войтин.
— Если б так, я б не мудрил и не ныл. Ведь я мудрю, может, оттого, что занимаюсь не своим делом. Я до сих пор летаю во сне. Но после выговора… Подлец этот Мишкин. Подлец тот врач, который меня «зарезал»… И Сеня подлец… А может, Люба родственница нашего Чика? Может, через нее уговорить, чтоб он меня не вычеркивал.
— Вряд ли они родственники.
— Чинодрал!
— Нет, — возразил Ирженин, — тут совсем другое. — Чины — это следствие. Он пытается не только устроить совершенную систему контроля, но и навести порядок. Аэродром без должного порядка немыслим.
— Нет, она и в самом деле не может быть его женой. Вспомни, как выглядят жены некоторых наших авиационных товарищей: толстые, грубые, наглые, горластые, прически из парикмахерских — какие-то высотные сооружения в псевдорусском стиле. По-моему, они бывшие буфетчицы или официантки. — Росанова передернуло.
— В самом деле она непохожа на жену авиационного начальника, — согласился Ирженин, — авиационники почти все женятся как-то глупо, на перекрестках. Везут невест неизвестно откуда, женятся на смех соседям… Я так не хочу. — Он чуть было не заговорил о Маше.
— Люба тоже не подарок, — сказал Росанов.
— Не подарок, но в другом роде. «Нет, я не буду говорить о Маше, — подумал Ирженин, — да и с какой стати? Выдумал какие-то понятия чести. При чем здесь Росанов?»
— Не завидую тому человеку, который в нее влюбится.
— В кого?
— В Любу. В кого же?
Друзья обнялись и, спотыкаясь о корни деревьев, пошли к шоссе. Над головой висела луна. Подсвеченный туман заполнил низины. В ветвях деревьев иногда вспыхивали капельки недавно прошедшего дождя.
На шоссе они увидели человека, который сказал;
— Аэрофлот гуляет!
И тогда у Ирженина тотчас сработал охранительный инстинкт. Он увидел огонек такси и поднял руку.
Росанов вернулся домой поздно. Иван Максимович проснулся, разбуженный шумом, — Росанов, стараясь раздеться как можно тише, уронил ботинок.
— Где был? — спросил он.
— С Иржениным.
— Имей в виду, уведет он у тебя Машу из-под носа.
— Да?
— А такие девушки на дороге не валяются. Да и он сам парень хоть куда.
— Так точно-с! — рявкнул Росанов и свалился на кровать. — Он — герой, и ему надо этот… памятник еще при жизни… Я займусь этим делом…
— Мне непонятна твоя ирония. Ведь вы друзья.
— Куда ни пойдешь, всюду — Ирженин, Ирженин…
— Он сумел определиться в жизни. И твоя ирония неуместна по отношению к нему. Да и вообще ирония — оружие слабых. Когда человек ни на что не способен, ему остается только насмешливо кривить губы и переиначивать слова. А Ирженин и в самом деле герой.