«Нет, пожалуй, в косоворотке не следует вылезать перед телекамерой. Нет, нет, самый нейтральный костюм или еще лучше… узбекский халат»… — Росанов захохотал.
«Именно — узбекский халат! Дружба народов. Потом письмо из Ташкента. А одна узбечка, молодая, ослепительно красивая… Косички, тюбетейка… Да, лучше в халате и тюбетейке…
А потом комиссия по охране природы — академики, писатели, общественные деятели… И вот после работы все устали. И один общественный деятель говорит:
«А может, мы отметим это дело после трудового дня? Ну конечно, лучше на пленэре!»
«Я вас в лес отведу, дорогие товарищи, — говорит Росанов, — в лесную забегаловку».
И вся комиссия валит через кусты. В лесном «кафе» на сучках висят стаканы… «Вот они расселись по сучкам»… Да, а еще и плакат «Не приносить и не распивать спиртные напитки»…
Убеленные сединами мужчины весело смеются, похлопывают Росанова по плечу.
«Может, и девочек пригласим? — предлагает он. — У нас в отделе перевозок работают одни женщины. Посидим, споем».
«А дождя не будет? — спрашивает один всемирно известный академик. — Не взял зонта — промокну к хренам».
«Хрен ли страшного? — отвечает ему известный во всем мире писатель. — Не сахарные. Зови-ка сюда отдел перевозок. Гулять будем!»
Мысли о дожде, под который может попасть развеселившаяся комиссия по охране природы, как-то охладила Росанова. Двойники исчезли, исчезли всемирно известные академики и писатели. Росанов вернулся к белому листу и написал: «Глава первая». Дальше пошло труднее. Он лег на диван и решил вначале «все» обдумать. Но тут оказалось, что кончились папиросы. Он накинул куртку и двинулся в магазин.
Было прекрасное свежее утро, светило солнце. И вдруг он увидел Машу. Она шла навстречу и улыбалась. Так улыбаться, полностью отдаваясь улыбке, могут только совсем маленькие девочки.
— Здравствуй. Как живешь? — сказала она.
— Хорошо. Ты как?
— Давай о погоде поговорим?
— Хорошая погода.
— Куда пропал? Заходи.
— Когда?
— Сегодня. Я буду все время дома.
— После обеда зайду.
Маша двинулась прочь, подняла руку и, не оглядываясь, пошевелила пальцами: привет, мол.
Папиросы не помогли ему написать ни строчки.
В четыре часа он поднялся к Маше — она открыла сама. В первый момент он даже не узнал ее: прическа, еще пахнущая лаком, подведенные незнакомые глаза, темно-вишневое платье.
В комнате все было переставлено. Впрочем, он давно здесь не был и не помнил, что где стояло. На диване лежала медвежья шкура — Росанов нахмурился.
— У тебя как в музее, — сказал он, рассматривая коллекции камней, рога на стене, старые книги в кожаных переплетах. Маша скромно промолчала.
— А это что за плетка? — спросил он, снимая со стены хлыст.
— Так. Я ведь езжу на лошади.
— И чернильный прибор с жокейскими шапочками и подковой. Бронза?
— Бронза.
— Ты молодец, Маша. А отчего ты не на работе?
— У меня отгул. — Маша покраснела, как будто обязана давать ему отчет.
Росанов внимательно поглядел на нее.
Обидно, что она таскается где-то по тайге, рассказывает, как испугалась медведя и про писк резинового клипербота по гладким камням в горном потоке.
— Выпить хочешь? — спросила она. У нее была гримаска маленькой девочки, настороженно-испуганная и ожидающая ласкового прикосновения.
— Не знаю, — сказал он. «И настанут времена, когда мужчины станут женщинами, а женщины мужчинами», — подумал он и почувствовал к Маше нечто похожее на ненависть. «Нет, сударыня! Я еще не совсем баба».
Маша включила магнитофон и положила на диван несколько книг по искусству.
Он занялся изучением изображения женщины в Индии.
Через несколько минут Маша вкатила столик на колесиках. На нем стояла бутылка коньяка, икра, нарезанный лимон, крабы и фрукты.
— Ого! Во что же тебе все это обошлось? Коньяк — девять двенадцать, крабы уж и не знаю сколько…
Маша скромно улыбнулась.
— А столик где отхватила? Почем?
— Неважно. Открой бутылку — это мужское дело.
— «Мужское дело», — передразнил он Машу.
— Ты едешь на юг? — спросила она.
— Не знаю.