— И всё-таки куда мы едем? — наконец спросила Люба, когда они неслись к Белорусскому вокзалу.
— Да так, — ответил он небрежно, — на мою загородную виллу.
— Ого! Имеешь?
Он показал ключ.
— И мы еще немножко пройдемся пешком. Поглядишь на сосны под луной.
— Но сейчас нет никакой лупы.
— Будет. Дождь прекратится, и ты увидишь звезды. Ведь в городе нет ни звезд, ни неба. Жизнь в двух измерениях.
— Если ты не дашь мне звезд, я тут же уеду.
— Уедешь.
— Но сначала съем курицу, которая лежит в сумке, — есть чего-то захотела.
— Обязательно.
— Ты — мой любимый писатель, — сказала Люба растроганно.
Небо и в самом деле стало очищаться. Они ехали по мокрому, лиловатому шоссе, вылетающему иногда к железнодорожному полотну, и неслись рядом с электричками. Иногда поезда громыхали где-то высоко, и их освещенные окна сливались в одну полосу. Ныряли в арки мостов. Гулкие туннели натягивались на машину с усиленным гулом мотора. Глядели на туман в низинах, на платформы с фонарями в молодой листве. И шум поездов не наводил на грустные мысли о невозможности плюнуть на все и уехать неизвестно куда.
Потом они шли, отпустив такси, по аллее. Была ночь, и была луна, и тучи вокруг луны, тронутые радужной рябью. Из темноты выплывали высокие деревья, белела трава. Даже листья осин были неподвижны. Клубы дыма — Росанов курил — неподвижно повисали в воздухе. Он был сейчас влюблен. Влюбленность обостряла восприятие радостей жизни. Радость, ощутимая, но невидимая, валила мир, придав ему незыблемость насекомого в янтаре. И не думалось о зыбкости радости, и мысль не отвлекалась на метафоры и будущее. Только вспомнилось перевернутое желтое небо в рюмках.
— Послушай, — сказал он.
— Тишина.
— А вон Арктур.
Люба запрокинула голову. Ему показалось, что она сейчас упадет, и он осторожно придержал ее за спину. Она долго глядела вверх.
— Где Арктур? — спросила она.
— Продолжи ручку ковша, там яркая звезда, — сказал он.
— Где? Не вижу.
И он стал серьезно объяснять, поворачивая ее голову то так, то эдак, и вдруг заметил, что у нее закрыты глаза и он зря старается. Он поцеловал ее.
— Вижу, — прошептала она и, обхватив его за шею, прижалась к нему.
Мокрая асфальтированная дорога шла в гору, а дальше, у забора, единственный фонарь освещал глянцевитые после дождя стволы сосен.
Из радости бытия, дошедшей до предела, тут же родился страх какой-то неожиданной и досадной помехи. Но он успокоил себя:
«Что может быть? Что помешает? «Социальные катаклизмы»? — он усмехнулся. — Все в порядке».
— А это телефонная будка? — спросила Люба.
— Она.
— Я позвоню. Ты подожди меня там. Не подслушивай.
Спрятавшись в тени деревьев, он глядел из темноты на освещенную, красную изнутри будку, и Любин профиль, и как она водила пальцем по стеклу, будто что-то писала. Потом она резко повесила трубку и зашагала сердитой, слегка подпрыгивающей походкой сначала по освещенной тропинке, потом очутилась в темноте, и ему показалось, что ее глаза сверкнули, как у кошки.
Росанов поглядел на зубцы штакетника, освещенные о одной стороны, спрятался за дерево и подумал, что надолго запомнит этот вечер, эти деревья, освещенную, красную изнутри будку и освещенные с одной стороны зубцы штакетника. Он глядел на все окружающее и воспринимал его уже как прошлое.
Он открыл дверь, включил рубильник — сразу загорелась настольная лампа и засветилась спираль электрокамина.
— Теперь я не сдвинусь с места, — сказал Росанов, падая в кресло, — впрочем, надо бы принести свечи.
Он принес свечи, но зажигать не стал.
— Здесь прекрасно! — сказала Люба. — Сколько книг! И все старинное, настоящее — никакой пластмассы. Вообще пластмассу придумали враги народа. Вели их всех посадить в лужу.
— Ладно. А ты тем временем вели поставить вариться курицу. Она тоже не из пластмассы и без парафина — настоящая тощая курица.
И Люба, выскочив на кухню, засуетилась, изображая из себя хозяйку.
Он увидел столик на колесиках и разложил на нем то, что привез. Потом включил музыку и зажег свечи. Потом отыскал несколько книг по искусству и выложил их на видное место.
«Сволочь ты, — сказал он себе. — Ты, товарищ Росанов, шлюха».
Люба стала мыть яблоки под рукомойником, одно уронила в таз и ойкнула. Он сострил в одесском стиле: