— Во гусь! — скривился Росанов, — сам в дерьме сидит, а других учит жить. И Дубова воспитывает «в духе».
Когда явился начальник цеха Прыгунов, Петушенко сказал:
— Мне нужен инженер по Ил-18, Ан-12 и поршням.
— Где ж я тебе его возьму? Росанов как работает, так пусть и работает.
— А кто карты будет расписывать?
— Ты.
— Так не пойдет. А если что-нибудь случится, не дай бог, конечно, кого потянут? Меня ведь.
— Может, мне пойти в отпуск? — предложил Росанов.
— Пишите рапорт, — сказал начальник цеха.
На следующий день, проклиная себя за слабохарактерность, Росанов позвонил Любе. Встретились у памятника Ломоносову.
— Куда пойдем? — спросила Люба.
— Я получил отпускные. Может, поедем куда-нибудь?
— В Калугу.
— Или в Суздаль.
— Или во Владимир.
— Или на Балеарские острова.
— Или в Сингапур.
— В Калугу реальнее, — сказал прагматик Росанов.
Люба надула губы.
— Я ведь и на самом деле замужем, — сказала она, — что будем делать?
— Вот так новость! Я думал, ты дурачишься, — растерянно пробормотал он. — Тогда это меняет дело. Но, правда, по тебе не скажешь, что ты замужем. Ты такая свободная. — он криво ухмыльнулся и продолжал: — раскованная, современная, коммуникабельная.
Люба не поняла его подковырки и заговорила, «по-детски» выпятив губы:
— Он мне постоянно читает морали, называет меня несовершеннолетней, обвиняет за то, что я хочу всю жизнь быть молодой, не взрослеть. А это разве плохо? Да, я не хочу стареть. А еще он болтает, что у меня из-за инфантилизма всегда будет напряжение…
— Какое напряжение? — не понял Росанов.
— Между мной и обществом — вот какое. И называет меня шизофреничкой. А я говорю: ну и черт с ним, с этим твоим дурацким, тяжеловесным, лишенным чувства юмора обществом. Пусть оно меняется. «Значит, — ехидничает он, — ты одна идешь в ногу, а все остальные не в ногу?» — «А они, может, и сами не хотят идти в ногу, — говорю я, — может, они хотят идти по грибы». — «Выходит, одна ты умная, а все дураки?» — «А во имя чего это все твои умники ходят в ногу? Если идти по мосту в ногу — мост развалится». — «Это ты кончай, — говорит он, — разбирать метафоры. Ты за свою жизнь и рубля не заработала». — «Ах, ты меня попрекаешь куском хлеба, — говорю я, — так не буду сегодня ужинать». — «Я тебя не попрекаю, а я тебя прошу уважать мою работу: я на ней провожу половину жизни».
Росанов и Люба, сидя на лавке, закурили.
— Ну а чего же ты хочешь? — спросил он.
— Я хочу… ну чтоб люди взялись за руки и… одним словом, песни пели. И вообще радовались бы жизни. Я против атомной войны, против водородной бомбы и «холодной войны»…
— Но если все время песни петь, то кто ж работать будет? Ведь эдак попоешь-попоешь, а потом и есть захочется. Или дураки пусть работают, а вы, умные и свободные, пойдете неизвестно куда, взявшись за руки?
— Вот, вот! Он мне тоже так говорит. Ты такой же зануда, как и он.
— Ну а чего за руки-то держаться? Чушь какая-то! И вообще мир, построенный на наслаждениях, немыслим.
— Ничего ты не понимаешь, — буркнула Люба, — ты рассуждаешь как какой-нибудь папаша. И мне надоела твоя эта родительская опека. Хватит! Я не хочу делать из жизни трудовую повинность. И пошли бы вы все к черту, дураки! Один только Сеня понимает.
— Что за Сеня? Не знаю такого.
— Как не знаешь? — изумилась Люба. — Ты его прекрасно знаешь. — Она это произнесла с таким видом, словно Сенины портреты висели во всяком отхожем месте. — Ты же видел его у Филиппыча.
— А-а, ты про этого обезьяноподобного головастика с детскими шаловливыми ручонками! С признаками вырождения? Как же, как же! Гнутый такой?
— Никакой он не гнутый, — обиделась Люба.
— Как же, как же, помню! Помню этого прохвоста. У него почему-то нет зрачков.
— За ним вот пойдут массы.
— Что же это за массы такие, которые пойдут за этим мелким жуликом? Трудно даже представить.
— Это оттого, что ты вообще ничего не представляешь. Ты просто глуп.
— А этому твоему паразиту я просто морду набью. По просьбе трудящихся масс. И никакие массы за ним не пойдут.
— Нет, пойдут!
— Нет, не пойдут! И я ему свисток начищу.
— Еще как пойдут!
Спор принял совсем дурацкий оборот. Росанов это вдруг понял и еще понял, что Люба дурачится.
— Я его шапкой прихлопну, — пообещал он.