— Сам дурак и пуританин.
— Я против пуританизма и его идеалов полного подчинения жизни труду. Я понимаю, что оргии — это попытки восстановить традиции карнавала, это даже неплохо и необходимо: карнавалы, сатурналии, святки, смех. Необходимы разрядки, иначе свихнешься. Но все должно быть в равновесии. И если твоя жизнь будет заключаться в том, чтобы ходить, взявшись за руки, ты же первая взвоешь от скуки и бессмысленности этой «деятельности». И снятие с человека всех запретов не сделает его лучше. И напряжения всегда были и будут. Напряжение, проблемы — это комплекс развития. И проблемы — это отнюдь не ошибки в механизме контроля общества, а знак развития.
Люба хихикнула.
— Ты — кретин. Где это ты нахватался?
— Да, говорить с тобой бесполезно. Ты все знаешь. Ну ладно. Расскажи-ка про Сеню. Я, по-видимому, просто не оценил этого великого человека, этого, отмеченного перстом божиим… Я просто глуп.
— О-о! Конечно! — обрадовалась Люба. — Сеня — это… Он все может. Он закончил университет — вечернее отделение и пошел, пошел, пошел. Все выше, и выше, и выше…
— Куда же он пошел?
— Он пишет, пишет, пишет. И зарабатывает. Понимаешь, каждый заводик и каждая артель промкооперации считает своим долгом создать к какому-нибудь юбилею так называемую историю. Вот Сеня и пишет эти истории под чужими именами. Деньги гребет лопатой. Он может все.
— Как это «все»? Пока я понял, что он может писать истории. А ты сама читала эти истории?
Люба досадливо отмахнулась.
— У него связи, связи, связи. Он делает дела, дела, дела. Он может достать что угодно.
— Ну и что? За ним, извини, массы не пойдут.
— Ну как ты не понимаешь. Он — босс. Он может уничтожить кого угодно.
— По-моему, это хилое существо можно размазать — по стенке. Только противно.
— А если он захочет, он любого уничтожит, уничтожит, уничтожит. Я ведь была в его конторе. Я знаю. Он — сильная личность. Мы вместе шутили, и он нас направлял. О-о, он большой человек!
— Прямо «крестный отец».
— Да, да, да. Он, может, и на тебя завел дело.
— Чего, чего?
— Только это между нами. Военная тайна. У него есть картотека. У него заведены дела на многих нужных людей. Тысячи людей. Там у него записано, кто чего любит и как у кого зовут тещу или любовницу.
— Я-то ему зачем? Ведь на мне где сядешь, там и слезешь. Я человек бесполезный. Я в торговле не работаю, билетов в Театр на Таганке достать не умею, путевки не распределяю, никого не могу устроить на работу… Я — нуль. Я — минус 273 градуса.
— Это неважно. На что-то и ты можешь сгодиться. Он, может быть, твоими руками кого-нибудь побьет. Это он умеет — бить чужими руками. А у тебя колотушки что надо.
— Чем же он тебе платил за сбор информации?
— Все происходило как-то само собой… А одного начальника он затравил. Телефонные звонки, письма от существующих и несуществующих любовниц, угрозы, письма от соседей в Психбольницу. Целый спектакль! Сеня видит людей насквозь и знает, где у кого больное место. Он знает, куда кого ткнуть, чтоб было больнее.
— А что он получил за постановку этого негодяйского спектакля?
— Не знаю. Но теперь я думаю, что он работает небесплатно. Может, кому-то надо было затравить начальника?
— Как же ты, свободный человек, работаешь на этого мерзавца?
— Он умеет руководить. И мало кто понимает, что работает на него и под его руководством. И он по дружбе делает всем разные услуги. Ирженину сделал роскошные визитные карточки и спортинвентарь не просто так. О-о, он — страшный человек! Он, кстати, был знаком с вашим Мишкиным. Это он познакомил Мишкина с веселой вдовой. Вдове нужен был друг. Мишкину — отдохновение от тощей жены, то есть любовь. И вдова и Мишкин оказали Сене кое-какие услуги за то, что он их свел.
— Неужели и тут он? Ну, если я его встречу, я его на уши поставлю.
— Не вздумай. Он тебя уничтожит. Он в людях разбирается. Точнее, видит в каждом больное место. И многие пляшут под его дудку и даже не осознают этого. За какую-нибудь рюмку водки или за шариковую ручку «из дружеских чувств» продают ему душу. Он — Мефистофель.
— Не понимаю тогда, как ты можешь называть себя свободным человеком.
— Я ушла оттуда. А раньше я и не знала, что работаю на него. Я просто веселилась.
— Понятно. Пока одураченные им простаки ходили по лесу, взявшись за руки, он устраивал свои темные делишки. Чего же Филиппыч-то терпит его?
— Папа-летчик — это я так зову Филиппыча — святой человек. Да у него-то ведь живут иногда совсем незнакомые ему люди. Однажды он вернулся с аэродрома, а один из его «гостей» и говорит: «А ты, дедусь, как тут очутился?» Папа-летчик все понимает, но не все знает. Про Сеню он сказал: «У него образование пестрое, ум проницательный, тяга к розыгрышам непреодолимая». Все это так. Но Филиппыч не знает, что Сеня вытворяет. Люди, короче, делали что им нравится: пили водку, веселились, дурачились. А на самом деле работали на него, на Сеню.