«Неужели появился приказ, — подумал Чикаев, — и побежали крысы с корабля?»
Он вспомнил про Любу, но тут же оправдал ее для собственного успокоения:
«Просто ее, как она говорит, «поход к подруге» совпал с массовым бегством крыс с корабля».
У своего дома, выходя из машины, он не подал руки Коле.
Как это они обо всем узнают первыми?
«А кто же закончит мое дело?
А сколько усилий, терпения, хитростей пришлось пустить в ход, чтобы наладить полудружеские отношения с командирами летных подразделений, начальниками служб, работниками управления? И теперь все это никому не нужно».
«Завтра будет хорошая погода», — подумал он еще.
Люба торопливо и неаккуратно кидала в чемодан какие-то свои тряпки. Не успев приехать, она уже куда-то собиралась вновь.
— Ты куда? — спросил он.
Она вздрогнула, так как не слышала его прихода.
— Уезжаю на недельку, — бросила она небрежно и с преувеличенной аккуратностью принялась расправлять кинутое в чемодан.
«Бегут, бегут крысы», — подумал он, садясь в кресло.
— У меня сейчас пошли неприятности полосой, — сказал он, вздохнув, — знаешь, в авиации всегда так: то хорошо, хорошо, а то полон рот земли. Это у нас такая пословица.
— Да? Пословица? — Люба подняла голову. — Ты не видел мою розовую юбку?
— Розовую?
— Да, розовую. — Люба была озабочена.
— Нет, не видел, — сказал он. — А куда ты собираешься, если не секрет?
На ее лице засветилась херувимская улыбка.
— Это секрет, — сказала она кокетливо, — так какие у тебя неприятности? Все Мишкин?
Она сдвинула брови и приставила к нижней губе указательный палец. Она думала, наверное, о розовой юбке.
Он поднялся, вышел вон и, стоя перед окном, против воли прислушивался к движениям и шагам в Любиной комнате. Вот хлопнула наружная дверь: Люба уехала.
«Очень мило», — подумал он.
Он раскрыл окно. В ровном шуме города стали угадываться причины отдельных звуков. Внизу, за железнодорожным полотном, у поблекшего от близости города леса, были самодельные, крытые ржавым железом гаражи частников и голубятня.
Чикаев поискал в небе голубей, но их не оказалось. Он любил глядеть на голубей, когда голова уже совсем не соображает. А еще любил глядеть на рыбок. Но рыбки в аквариуме издохли: уезжал в Гвинею-Бисау, и Люба, таскаясь неизвестно где, забыла про них. (На самом деле у Любы собрались гости, и один из них решил «споить» рыбок водкой, для чего и плеснул в аквариум несколько рюмок.)
Он увидел на подоконнике ржавый огрызок яблока и, подняв его и прикрыв один глаз, стал сравнивать цвет огрызка с цветом гаражей. Со стороны могло показаться, что это имеет для него немаловажное значение.
Вечерело. Солнце отражалось в окнах далеких за блеклым лесом домов дрожащими огненными точками. Становилось прохладнее, звуки города делались понятнее, обстоятельнее. Прошел товарняк, тонко, с некоторым запозданием заныли стекла. Подумалось о дороге, о стуке колес, о молодости, когда хочется куда-то ехать и когда на что-то еще надеешься.
«И рыбки издохли, — подумал он и, сокрушенно покачав головой, вздохнул, — и голубей нет».
Он вдруг сообразил, что переживает сейчас спасительное чувство отупения, когда не думается о важном.
«И рыбки издохли. Наверное, она их не кормила, находясь у кормила», — скаламбурил он и невесело ухмыльнулся. Потом поднялся, как будто принял важное решение, не терпящее отлагательств, и стал переодеваться в гражданское. Неношеный замшевый пиджак, японские полосатые брюки, золотые запонки и зажим на галстук — все новое, блестящее, смотрелось на нем как краденое. Но, разумеется, он этого не замечал, так как вообще ничего не замечал, пребывая в состоянии спасительной тупости, когда сознание цепляется за несущественное.
Он взял японский зонт и, выпятив грудь, вышел из квартиры. Но, дойдя до лифта, вдруг сообразил, что идти ему некуда, и вернулся.
Он прошел в Любину комнату, увидел, что керамическая миска, в которой были деньги, пуста, а рядом с миской лежали три рубля, прикрытые стопкой монет. От нечего делать он пересчитал мелочь — вышло шестьдесят две копейки. Как раз на бутылку водки. Он оценил Любин юмор и пошел в магазин.
Вернувшись, старался отогнать от себя мысли о Любе, но, спугнутые, они, сделав неровный круг, возвращались.
Он стал думать об ее прошлом. Отец — гардеробщик, мать — техничка, братец — хулиган, дом на Лиственничной аллее вроде гигантского семейного общежития — человеческий муравейник. Длиннейшие коридоры, проходы на второй этаж через четвертый, запахи и звуки, меняющиеся с каждым шагом, комнатенки по девять метров. Люба — теперь об этом даже странно вспомнить — работала манекенщицей и, сыграв роль шикарной женщины и сорвав аплодисменты, возвращалась в девятиметровую келью на трех человек. Когда она увидела квартиру Чикаева и приняла ванну, то попросту не пожелала уходить. (Ее родители потом получили двухкомнатную квартиру, братец уехал на Дальний Восток, отец умер.) И вот полный поворот кругом: теперь она, обеспеченная женщина, играет роль бедной молодой девушки и носит джинсы с заплатами. Впрочем, даже в рубище она не лишена некоторого шарма. А что дали ей три года учения в университете, кроме апломба и знакомств с разного рода прохвостами?