— Здравствуйте, товарищ начальник! — повторила женщина и улыбнулась. Была в ней, пожалуй, и некоторая развязность, которая возникает перед важным лицом, не имеющим никакой возможности попробовать на нас свои силы.
— Прошу вас проходить и садиться где хотите, — сказал Чикаев, показывая на раскрытую дверь, — простите, я сейчас включу свет.
— Необязательно.
Женщина прошла и, перенеся пиджак с шевронами на диван, села в кресло.
— Я — ваша соседка. Живу этажом выше… Я знаю, что вы штатский генерал, а жена ваша Люба. А я Нина.
— Мне ваше лицо сразу показалось знакомым, я вас где-то видел, но я никак не мог предположить, что мы соседи.
Нина хихикнула.
— Мы есть соседи, — сказала она серьезно, — и мы из своих окон видим одно и то же, только вы глядите на этот мир… под более острым углом, тогда как я — под более тупым… От тупости это, я так полагаю.
— Простите мою тупость, но я не возьму в толк вашей аллегории.
— Никакой! Ведь вы есть этажом ниже…
И Нина стала водить по скатерти пальцем, показывая, каков «угол взгляда» на мир из окна одного этажа и другого, что вряд ли могло показаться Чикаеву очень забавным, так как он терпеть не мог пустой значительности и слабоязычия.
— И вообще, товарищ начальник, я не хочу жить.
— А может, вы хотите выпить?
— Я уже. — Нина помолчала, опустив голову в ложном смущении, а потом, вскинув голову и глядя на Чикаева в упор, спросила:
— А сказать вам, где сейчас Люба и с кем?
Чикаев сделал над собой усилие, чтоб не выдать своего волнения.
— Она уехала с моим мужиком — вот с кем она уехала. Отбила и уехала.
— А кто он такой? — спросил Чикаев, напрягшись внутренне до предела.
— Работает в вашей системе.
— Как его фамилия?
— Э-э! Так нечестно! Это вы выведываете. Да он и понятия не имел, что она замужем. Он-то здесь при чем? Он, как все мужики и многие нынешние освобожденные бабы, совсем без тормозов. Несет его как по раскатанной дороге.
Чикаев принес две рюмки и налил Нине и себе.
— А он такой, товарищ начальник, дурак. Вы себе и представить не можете, какой он дурачок!
В голосе Нины появилось нечто похожее на умильность:
— И он жуткий врун. Врет, врет, все на себя наговаривает, навешивает на себя собак. Другие врут, говоря, какие они хорошие, а этот врет — какой он плохой. А так-то он добрый и неглупый. И в нем и энергия, и ум, и сила, и прямота, и безволие, и распущенность. Редчайший дурак. Никак не отыщет себе дела по силам и дурью мучается. И он, скотина, не знает, что я сейчас страдаю. И не узнает. Ни за какие деньги не узнает!
Чикаев поднял свою рюмку.
— А может, отомстить ему? — сказала Нина, глядя в потолок. — Да и ей? А-а? — Она перевела взгляд на Чикаева. — Вы, товарищ начальник, перебираетесь ко мне, посылаете ее к черту, и мы ведем жизнь, полную наслаждений.
— У меня уже была жизнь, полная наслаждений, — ухмыльнулся он.
— Мы им устроим настоящую месть, товарищ начальник, — продолжала Нина, — мы устроим им страшную месть, как Гоголь.
Она вздернула руки и зарычала, изображая таким образом гоголевских мертвецов, которые лезут из гробов.
— Что же вы придумали? — прервал он ее этюд.
— А мы им, — Нина, пугаясь собственной жестокости, выпалила, — никак не будем мстить! Представьте себе: никак! Во! А-а? Я, значит, рожу от него ребенка. И ему — ни слова. Я буду вести нищенское существование, мой бедный ребенок будет голодать…
— Наше общество не даст вам нищенствовать…
— Ребенок будет голодать, — перебила Нина и погрозила Чикаеву пальцем, — а я буду красть или даже сама не знаю что буду делать. Буду работать техничкой и красть. Я состарюсь через год и буду страшной, как атомная война. И вся моя жизнь будет сплошным страданием. А он станет процветать: розовощекий, с брюшком, у него на счету тысячи рублей… А потом, лет через десять, он все узнает. А-а? Представляете? Представляете, каково у него будет тогда на душе? Представляете, какая у него в этот момент будет морда? Его совесть замучит. И он повесится. На осине. Обязательно повесится! Его можно убить только так!
Нинино оживленное лицо пылало самым искренним гневом и жаждой мести.
— Вы полагаете, что это самая страшная месть?
— Да! Как у Гоголя. — Она подняла руки, но не зарычала. — До такой мести не додумается и сам сатана.
— А как его зовут?
— Витя.
— И Витю, значит, покарает господь?
— Да! Бог не фрайер — он все видит.
— А Витина фамилия?
Нина вдруг на какое-то мгновение отрезвела.