Итак, наступил момент, когда Росанов пришел в себя, а Люба притихла. На последние копейки они добрались до аэровокзала.
Росанов усадил Любу в зале ожидания, а сам пошел искать техническую службу.
Он прошел вдоль колючей проволоки, отыскивая, где тут ходят работники кратчайшим путем, и нашел. Найти вагончик технической службы для него не представляло никакой сложности.
«Если б я встретил своего однокашника, тогда все было бы в порядке», — подумал он.
Однокашников найти не удалось. На него глядели спокойными, вежливыми глазами, принимая чуть ли не за шпиона, когда он поинтересовался бортовым номером московского самолета. И тогда он закатил «истерику»: терять ему было уже нечего.
— Братья славяне! — заговорил он, ударив себя в грудь, хотя среди техников были два казаха. — Выручайте! Пропился в дым, сами понимаете, и не один, а с женщиной. Как сюда попал, и сам не соображу. Я сам технарь, работаю на эксплуатации. Устройте экзамен по знанию матчасти. Не дайте отбросить копыта в вашем прекрасном городе.
Глаза техников как-то потеплели, губы растянулись в сочувственных улыбках, и Росанов понял, что теперь-то уж он улетит.
Один парень, казах, юморист, спросил:
— Как изменится давление в системе при повороте регулировочного винта агрегата ГМН-20К на четверть оборота?
Для Росанова это был совсем детский вопрос.
— Пойдем сольем отстой, — сказал казах-юморист: самому, наверное, было лень.
— А труба? — спросил Росанов.
— В самолете.
И Росанов слил при помощи длинной трубы отстой топлива с самолета Ан-12.
— Если у вас есть дефекты, я мог бы заняться, — сказал он.
— У нас все в порядке, — сказал «экзаменатор». — Как тебе помочь?
— Мне надо знать, какой самолет летит в Москву, и чтоб я пришел на него раньше бортмеханика.
— Через два часа приходи.
Росанов вышел через дырку в заборе и направился к аэровокзалу, где его должна была ждать Люба. И она действительно ждала. И, естественно, не одна. Рядом с ней сидели два молодых вежливых таджика, и все трое ели горячие манты.
«Ладно. Довезу до Москвы — и привет вам, птицы!» — решил он и сел, глотая слюнки, в стороне. И тут же подумал, что врет себе.
— Эй! — крикнула Люба.
— Эй! — вяло отозвался он.
— Возьми. Держать надоело. Капает.
Она подняла руку и облизала пальцы.
Он был так голоден, что решил забыть о самолюбии.
Через два часа он и Люба, сопровождаемые двумя техниками, один из них был «экзаменатором», забрались по трапу в самолет. Росанов подумал, что авиационного человека видно уже по тому, как он подходит к самолету, ну а по тому, как он лезет по стремянке, можно узнать все его авиационное прошлое и даже будущее.
На Росанова молча поглядывали, ожидая, что он будет делать, — «контролировали». Он понял: от него ждут лишнего доказательства, что он свой, а не самозванец.
Он уверенно прошел в задний отсек, открыл дверцу отхожего места, вытащил мусорный ящик из-под раковины, просунул в нишу ящика руку по самое плечо, нащупал замок люка осмотра тяг управления и открыл его. Потом поставил ящик на место и сказал Любе:
— Держись за тяги и съезжай вниз по пятьдесят шестому шпангоуту.
— По пятьдесят шестому? — переспросила Люба. — Там темно?
— Тут уж не до хорошего. Поезжай, не бойся.
И она храбро съехала вниз, как в преисподнюю. Она вообще-то была храброй женщиной. А может, просто еще не обжигалась по-настоящему.
Росанов, прежде чем последовать за ней, поблагодарил техников.
— Даст бог, свидимся, — сказал он.
— Вот тебе пакет черешни, — сказал русский техник, — только косточки не бросай. — Он вытащил из кармана на кресле второй гигиенический пакет. — Для косточек, — пояснил он.