Наконец подогнали к самолету «шарманку» для запуска двигателей. Экипаж проверил под током системы и приборы, и механик запустил турбогенераторную установку.
…А потом вырулили на старт, дали взлетный режим, и самолет вначале медленно, а потом все быстрее и быстрее пошел на взлет. Росанов как бы видел мелькание квадратов бетонки и их отражение в глянцевитом брюхе самолета. Вот нос задрался. Люба поехала назад и уцепилась за Росанова. Он в темноте нащупал бак отхожего места и уперся в него ногами.
— Сейчас будет попрохладнее, — сказал он ей на ухо. — Впрочем, теперь можно говорить вслух.
Вот включили систему наддува. Наконец-то!
Потом он отстегнул занавеску, прополз в грузовой отсек и нащупал тумблер плафона подсвета. Пространство, заваленное чемоданами, и вся анатомия фюзеляжа осветились слабым светом. Росанов разложил чемоданы — Люба с восхищением следила за ним — и позвал ее рукой. Она проползла к нему, легла на чемоданы и притянула его к себе.
— Высота десять тысяч! — сказал он. — Температура наружного воздуха минус семьдесят два. Открываю бомболюк!
Люба испуганно взвизгнула и прижалась к нему еще крепче.
— Мне кажется, что сейчас наступит конец света, — прошептала она, — и мне совсем ничего не страшно.
Он на какое-то мгновение представил авиационную катастрофу. Впрочем, в таких случаях чаще всего выживают зайцы.
Они заснули.
Он проснулся, когда стало давить на уши — вошли в режим снижения. Люба не спала, «оберегала его сон» — это ее слова.
Самолет вошел в зону. Росанов направил Любу за занавеску, разбросал чемоданы, чтоб не было видно, как они использовались, выключил плафон, прополз к Любе и в темноте защелкнул кнопки занавески.
Вот выпустили шасси — он почувствовал толчки — значит, прошли траверз дальнего привода. Вот вошли в третий разворот. Вот выпустили закрылки на посадочный угол — самолет заметно затормозился в воздухе.
— Садимся, — сказал он и из суеверия добавил: — Если все будет нормально.
Разумеется, когда он летал на планерах и Як-18, он не имел времени на суеверия.
Когда из отсека вышли стюардессы и пассажиры, Росанов открыл изнутри люк, и они с Любой благополучно влились в общий людской поток.
— Спокойно, — напомнил ей Росанов.
А внизу были встречающие с цветами и оркестром.
Везли, выходит, иностранного гостя. Люба вдруг стала улыбаться, раскланиваться и приветливо помахивать рукой.
— Ты — мой любимый писатель! — прошептала она ему на ухо. — Ты такой молодец, такой молодец! Ты и оркестр не забыл заказать для меня. Умница. Спасибо!
Ему показалось, что на ее глазах блеснули слезы умиления.
— Ну тебя! — проворчал он. — Мы еще можем и в милицию загреметь. Вытри щеку. Что у тебя там прилипло?
Люба вытерла щеку.
— Гляди! И почетный караул! Вот это сюрприз! Что будет оркестр, я догадывалась, но почетный караул! Просто не ожидала!
И Люба потащила его к почетному караулу.
— Сейчас они пройдут перед нами церемониальным маршем, — сказала она, — вот увидишь!
— Да успокойся же ты! — одернул он ее. Но она не могла успокоиться и уже вытащила походя из какого-то букета цветок и, приставив его к носу, приветливо помахала встречающим товарищам. Ее лицо было так радостно, ее улыбка была так звездно психопатична, что некоторые в ответ заулыбались, и кто-то даже помахал ей рукой. И она, приложив руку к груди, поклонилась. Народ, встречающий ее, ликовал. К ее джинсам с сердцем сзади прилепилась конфетная бумажка «Взлетная». Росанов, следуя за Любой как телохранитель, отлепил незаметно фантик и спрятал его в карман.
Росанов увидел знакомого техника и взял у него три рубля в долг. А в раздевалке, в собственном комбинезоне, откопал и мелочи.
Пока ехали в переполненном автобусе, Люба беспрерывно болтала. Она подсчитывала, сколько удалось сэкономить на дороге, — выходило очень много. Сюда она приплюсовала оплату стоимости оркестра, почетного караула, цветов и бумажных флажков, также оплату отпущенных с предприятий для встречи трудящихся и студентов — вышла фантастическая цифра.
— Ты так потратился, — сказала Люба, — у тебя еще остались деньги?
— С мелочью около трех рублей.
— Нам этого вполне хватит.
И она затащила Росанова к влюбленному в нее малому, который как-то купил ей французские духи. Она подарила малому цветок, взятый из чужого букета, и в ее честь был устроен банкет. Пили портвейн за рубль двадцать семь и вермут за рубль сорок — ноль семьдесят пять.