— Да, она… неплохая, — согласился он, — а то, что она не работает, очень выгодно государству. Она даже в некотором роде патриотка, так как за свое безделье не требует зарплаты, а выпить и погулять очень любит. Опять же доход. Ее услуги Отечеству так велики, что ей надо бы назначить небольшую пенсию. К счастью, она не сумела закончить ни одного учебного заведения, что давало бы ей право устроиться курильщицей в какое-нибудь учреждение. Опять проголодался, — словно бы спохватился Росанов.
— Сам лезь в холодильник, — сказал Ирженин, — все, что ты рассказал, похоже. А у меня ностальгия по другой женщине, которая не пьет водку, не курит, не мажет себе веки зеленой краской, словно глаз подбили… Которая натуральна, добра, любит детей, внимательна, молчалива, воспитанна, нежна…
— Съел вторую банку майонеза.
— Есть еще.
— Хватит. А знаешь, что надо делать с этими сумасшедшими девицами? Их надо выдавать замуж и как можно раньше. И пусть рожают детей как можно больше. А как начнет капризничать — вожжами! Начнет блудословить или курить — вожжами, и не символически. Им просто необходимо хозяйство, дети и муж с крепкой рукой — вот чего они хотят на самом деле. А всякие там «феноменологии духа», «метампсихозы», дзен-буддизм — все чушь. Это не для них. Им попросту нужны крепкие мужики. И все их «поиски» — капризы распущенного ума. На самом деле они ищут мужиков.
— Как будущий школьный учитель я считаю, что нужны не вожжи, а дело. И не только женщинам, но и нам. А женщинам всегда проще: они с самого рождения имеют прекрасную профессию, лучше которой нет, — быть матерью.
— Я, пожалуй, съем и эту ветчину.
— Сделай одолжение.
— Не знаю, как и жить, как свести концы с концами.
— Будь попроще.
— Откуда в тебе это олимпийское спокойствие?
— «Страдать» некогда. А чего тебе неясно? У нас на Руси всегда высшей добродетелью считалось: «Положи живот свой за други своея». Отсюда и пляши. Вспомни отечественные войны — двенадцатого года и последнюю. Вспомни, как в двенадцатом году хор цыган вступил в народное ополчение. Я уж не говорю о последней войне. Вспомни, как на наших глазах разваливались громадные империи, а мы пребудем вовеки. Пока не изменится психология у нашего народа… Вспомни Лескова. Не пойму, каким ты его местом читаешь. Вспомни замордованного мастера Левшу, который никак не отделяет себя от России. Он государственно мыслит. Перед смертью просит передать государю, чтобы ружья не чистили кирпичом.
— Зачем берешь то время? Теперь каждый таракан мзды ищет.
— Мы должны знать и свое прошлое. Мы ведь не ваньки, не помнящие родства. Не знать того, что было до того, как ты родился, — значит навсегда остаться младенцем.
— То-то ты возмущался, помню, глядя на выбивателей ковров.
— Это, дорогой мой, чепуха. Русский человек будет собирать сокровища на земле, а потом выйдет на площадь, ударит себя в грудь и покается перед всем народом и все накопленное пустит вразнос. Не пойму, чего тебе неясно. Заблудился в трех соснах?
— Кто тебя этому учил?
— Этому не учат. Загляни в себя и…
Зазвонил телефон. Ирженин снял трубку.
— Мои мальчишки, — пояснил он, — мне пора. — И в трубку: — Начинайте разминку без меня. Сейчас буду.
Росанов поехал разыскивать Любу. Все ее «друзья» пожимали плечами: не знали, где она.
Глава 15
Что же это сделалось с шофером Колей? Он словно помолодел, его глаза сияли, как у ребенка, впервые увидевшего жирафа. Он ловко распахнул дверцу перед Чикаевым, вытянулся по стойке «смирно» и заулыбался, что должно было означать его юмористическое отношение к своей стойке.
«На этот раз пронесло!» — догадался Чикаев и мысленно усмехнулся.
— Домой! — бросил он.
Он открыл дверь и сразу почувствовал присутствие Любы, хотя нигде не было видимых ее следов: в квартире царил беспорядок, оставленный утром. И в качестве доказательства правильности его ощущения появилась она сама собственной персоной, похудевшая, загорелая, в коротком халате и босиком. Она по-детски надула губы и опустила голову в фальшивом смирении. Ему показалось, что она еле сдерживает смех.
Он полез за сигаретами — Люба подняла голову, — он отметил, что она видит, как его рука от волнения два раза промахнулась мимо кармана, когда он убирал пачку. Она еле заметно улыбнулась, словно довольная его волнением. Он не знал, что сказать. Она молчала. Он, думая о преимуществе отвечающего на вопрос, молча прошел в свою комнату и занял кресло, которое мысленно, с мысленной же, довольно жалкой ухмылкой назвал прокурорским.