Люба прошлепала за ним и видела, как он садится. Она, как бы передразнивая его, села на диван, не желая давать ему преимущества сидящего в кресле. И он подумал, что она, пожалуй, неглупая женщина, хотя и работает под дурочку и шизофреничку.
— Как поживает красавчик Витя? Как его здоровье? — спросил он, криво ухмыляясь.
Он заметил, что Люба внимательно следит за тем, как у него предательски дергается нос. «Будто у кролика», — подумал он, взялся рукой за нос, желая остановить это неуместное движение, и для маскировки почесался. Потом полез за платком.
— Неплохо. Он оказался таким же занудой, как и ты. Я послала его к черту. Он тоже хочет сделать из жизни трудовую повинность на благо Отечеству. А ведь целью Отечества, как оно, по крайней мере, говорит, — счастье отдельных его членов… Он тоже хочет меня научить ходить по струнке.
— Я сейчас не склонен к философским разговорам. Что собираешься делать дальше?
— Не думала об этом. Поплыву дальше по воле ветра и волн.
— Может, тебе начать это очень интересное плавание с квартиры своей матери? У нее прекрасная квартира, и ты там прописана. А-а?
— Гонишь?
— Нет, не гоню. Живи где хочешь. Пока. Сейчас мне просто некогда заниматься бракоразводным процессом.
— А чего разводиться-то? Давай устроим дислокальный прогрессивный брак.
— Что это такое? Не встречал в литературе.
— Это я придумала. Жить в разных местах и не морочить друг другу головы, жить по собственным законам, не учить друг друга и не заниматься выяснением, кто умнее и кто под чью дудку обязан плясать. Тогда не будет ни ханжества, ни насилия.
Чикаев хотел сказать, что она ради свободы делать что ей вздумается готова угнетать весь мир, но промолчал, не желая устраивать бессмысленный диспут.
— Я ничего не имею против твоей свободы, но вначале попрошу тебя подать документы на развод, а я в качестве моральной компенсации выдам тебе сумму, достаточную на первый взнос кооператива, и ты возьмешь отсюда все, что захочешь.
— Это надо обдумать.
— Обдумай. Лучше в той комнате.
— Я приготовлю ужин.
— Да? Что это с тобой?
— Оказалось, что я умею стряпать. Кто б мог подумать!
— Попрошу обдумать мое предложение полной дислокации.
Когда она вышла, его затрясло. Он вцепился в подлокотник и никак не мог унять дрожи.
Глава 16
Люба как в воду канула. Росанов нашел ее адрес через справочное бюро. Старуха, открывшая дверь, испуганно уставилась на него.
— Она здесь не проживает. Она на мужниной квартире теперь. Может, ей что передать, если будет?
— Пусть зайдет в ЖЭК, — сказал он первое, что пришло в голову.
— Когда? Во сколько… прикажете?
— В девять утра. Завтра. — Он увидел в глазах старухи ужас. — Или послезавтра…
— Что случилось? Что она опять натворила?
— У вас нет никаких оснований беспокоиться, — сказал он, — не волнуйтесь, ради бога.
— Как же не волноваться?
— Всего доброго!
— Спасибо, спасибо! — запричитала старуха и вдруг начала кланяться.
«Черт знает что! — выругался он и сломя голову пустился вниз по лестнице. — А вдруг этот чинодрал Чикаев и в самом деле ее муж? Быть того не может!»
Он ходил по городу, останавливая внимание на всем, что хоть как-то напоминало ему Любу. Потом стал выискивать в толпе женщин, чем-то похожих на нее, и отмечать их телесные изъяны.
«Мерзавка! Чертовка! Вампир! — думал он. — У нее нет даже смутного понятия, что хорошо, что плохо… Спать с ней хорошо — просыпаться плохо… С вей жить невозможно. У нее уже теперь привычка «лидерствовать» и командовать… С ней все было бы много страшнее, чем можно вообразить…»
Он вспомнил, как однажды она сидела с сигаретой, а он положил ей руку на колено. Она ткнула его в руку сигаретой и сказала с самым искренним участием в голосе:
— Ведь тебе так неудобно сидеть.
«Ну а какого черта я не принимал руку и отвечал кротко: «Очень даже удобно. Не волнуйся, милая»? Идиотское состязание!»
«К черту ее! К черту!» — говорил он, прекрасно понимая, что ум в любовных делах — средство совсем ненадежное.
«Да какая это, к свиньям, любовь? Это никакая не любовь, а самая настоящая ненависть. Ну а если это и любовь, то она обречена».
Вернулся домой ночью.
До выхода на службу оставалось три дня.
Спал он плохо, но проснулся рано.
«Сегодня четверг», — подумал он, и поехал на другой конец Москвы, и отыскал ЖЭК, куда следовало бы явиться Любе. Разумеется, ее не было.
Вернувшись ни с чем домой, он вытащил записную книжку («написать, чтоб отвертеться»), но тут же засомневался в силе слова.