«Я бы дьявола вызвал, если б мог, — подумал он. — Где она теперь ветрится, чертовка?»
Он заговорил вслух:
— Вуду писать все, что ступит в голову.
Вольное коловращение мыслей и картинок, кое-как перенесенное на упрощающую их бумагу, должно было, по его мнению, выстроиться в какой-то порядок и помочь ему разобраться в себе.
«Помочь не заблудиться в трех соснах», — добавил он, вспомнив Ирженина.
«Что есть грех? — писал он. — Что есть праведная жизнь? «Дней скользящих самою святостью не остановишь». И отойдет он в мир, где нет воздыханий… Где же просчитался Юра? Ведь все в его расчетах было правильно. Мастер спорта, четыре иностранных языка без учителя, без общества знающих язык, авиаинститут с отличием, успехи на службе — и восемь тупых жлобов. Пусть они хамили, пусть бы унижали толпу. Чего их учить? Они — ученые. Пора бы привыкнуть к хамству».
Он запел:
Исполнив песню, он снова взялся за перо.
«Любка! Где ты, чертовка? Ты — некое природное явление. Ты безжалостна, даже коварна, прекрасна и беззащитна. И нет у тебя специальной цели ни убивать, ни очаровывать, ни защищаться. Мы, твои «друзья», любим тебя и уничтожаем, уничтожаясь. «Охрана природы — всенародное дело! Любите и охраняйте природу!» А Маша… Зачем я ей нахамил? За что? За что? За то, что сам баба? За то, что она девушка не по нашим соплям?»
Он отыскал Машино окно и, глядя на него, запел:
«Сидим на берегу с отцом, мне девять лет, ему на тридцать больше… Сосны, стволы красные, сверкает жестяной листвой осина, гудят насекомые, летают бабочки, поют птицы, по воде бежит солнечная рябь, мелькает огненными крестиками. Мы в трусах. Мы загораем. Наши брюки вывернуты наизнанку — мы бьем вшей. Мы, значит, загораем. А Люция Львовна? Отчего она не загорает? Ее тело видно даже в темноте. Она, ведьма, натирается фосфором. А как там было прекрасно! Река, птицы, весна, заброшенный, облупившийся барский дом с колоннами. И мы, все командированные, мужчины и женщины, и я, девятилетний, в танцевальном когда-то зале, облезлом, гулком, с ложными колоннами и лепными потолками, на раскладушках. Запущенный парк, какое-то сельскохозяйственное училище и студентки — крепенькие, толстозадые, румяные, а мужчины все мелкие. Да и не было их, мужчин, в то послевоенное время. А по танцевальной зале бегали наглые крысы. Я очень боялся, что крыса может укусить меня, спящего. Я боялся, проснувшись, увидеть над собой остроносую, с умными злыми глазками, стоящую на моей щеке передними холодными лапками, заглядывающую мне в лицо. И я плохо спал, были лунные ночи… На берегу слышался женский смех. Я вышел из-за кустов и увидел… «А рельсы-то, как водится, у горизонта сходятся. Ах, где ж мои прошедшие года?» (Песня, начало фразы превратилось в пословицу.)… Ад — это расплата, похмелье. А наши инстинкты — это дьявол. Это дьявол насыпал нам, в наши чресла, раскаленных углей, и мы носимся с квадратными глазами и все врем, врем, голосом играем, рядимся в какие-то одежды, кокетничаем, совершаем подвиги, занимаемся искусством… «Как взор его был быстр и нежен, стыдлив и дерзок, а порой блистал послушною слезой» (цитата)… На берегу были три студентки. Одну из них я хорошо помнил — крепенькая, грубая, глазки маленькие и злые.
Она, переполненная силами, ненавидела меня за то, что мне девять лет… Впрочем, на меня не обращали внимания. Они толкались, смеялись, а потом «моя» сказала:
— А поплыли, девчонки, за черемухой!
И стала раздеваться — стащила через голову платье, торопливо расстегнула бюстгальтер, освобождая грудь, которая в нем вовсе не нуждалась, потом сбросила фиолетовые трико с резинками, оставившими след на ее тяжелых «лядвиях». И я почувствовал, что теряю сознание. Я понимал, что надо уйти, но не мог шевельнуться. Три грации, краснощекие, незагорелые, с визгом влетели в воду и поплыли — все одинаково деревенски-бабьим стилем, подгребая под себя одновременно обеими руками и при одном гребке ударяя по очереди ногами. Плыли они так: бум-бум по воде ногами, бум-бум, подбрасывая свои белеющие к воде крепенькие спины и то, что ниже спины. О-о, до чего же у «моей» грубое лицо! В сорок лет она будет похожа на мужчину. Я испытывал ужас. Это Челлини, изображая лицо Горгоны, сделал его прекрасным, потому что самое страшное — это красота. Я боялся даже подумать о том чуде, которое произошло с этими тремя дурно одетыми, грубоватыми девчонками. Мне же они казались очень взрослыми. То есть какими-то «законченными».