Они выбрались на противоположный берег. Я превратился в камень от одного взгляда на свою знакомую Горгону и ее подруг. Потом они поплыли назад, держа букеты в зубах. Я на ватных ногах пошел прочь, а потом забрался в кусты, и со мной сделалась истерика. Так я был проклят. О, если бы была жива моя мать! Я и потом встречал «свою», и меня всякий раз охватывал ужас, как будто я видел оборотня, который только прикидывается грубоватой, некрасивой студенткой сельскохозяйственного училища. О, если б была жива моя мать! Я и потом видел эти крестьянские тела в прозрачной зеленоватой воде, слышал «бум-бум» по воде и визг.
Я играл с ними и заставлял своих недоступных (мне) граций плавать с букетами в зубах, вылезать из воды, танцевать, жечь костры, бегать с факелами. Я помещал их в сумрак и заставлял сверкать молнии, чтоб видеть их зеленоватые тела, принимающие самые немыслимые позы. И еще я не мог не видеть глаз «своей»… Люция Львовна, Люба и ты с маленькими злыми глазками! Я ненавижу всех вас! Одна и та же сила — инстинкт продолжения рода и самая возвышенная любовь. А как близко они лежат. И вот вам ад, а вот вам рай, дорогие товарищи! А ведь все зависит от нас самих. Только от нас. «А я все гляжу, взгляд не отвожу — та-та-там!» А что же мне делать с Любой? А что останется от телесных удовольствий через столько-то лет? А что я буду думать о них, лежа на больничной койке, когда курносая уже глядит в глаза? «Я вас люблю, люблю безмерно. Без вас не мыслю дня прожить. Я подвиг силы беспримерный готов сейчас для вас свершить» (ария из оперы). Любка, ты — мерзавка! И все вы! Дайте мне пулемет! Пулемет дайте! Ну, теперь держитесь! Та-та-та-та-та-та-та! «Когда дым рассеялся, Грушницкого на площадке не было. Только прах легким столбом вился на краю пропасти. Все в один голос вскрикнули». «Я в саду брожу-брожу, на цветы гляжу-гляжу, но нигде-нигде в цветах я милой не найду, я милой не найду в своем саду». Тогда, тыщу лет назад, когда мне было девять лет, пели эту песню… И вообще жизнь мелких людей состоит из сомнительных удовольствий и маленьких неудобств. Что же мне делать, дорогие товарищи? Ладно, пусть после нас останутся хоть дети. Может, им больше повезет? «Ничего не понимая в началах и концах, я старался думать о начале, когда мои голубоглазые предки («Славяне были высоки ростом, статны, голубоглазы, крепки телом, легко сносили стужу и зной… Они хорошо плавали и могли долго держаться под водою. Для этого они брали в рот выдолбленный тростник и плавали под водой так, чтобы конец тростника выходил выше воды: так и дышали»)… мои голубоглазые предки выползали из нагретого солнцем ила. Они шлепали своими четырьмя лапами по илу, оставляя пятипалые, когтистые оттиски по обеим сторонам бороздки, прочерченной хвостом… А потом эволюции, эволюций, закон джунглей, отбор, потом князь Новгород-Северский Игорь Святославович… И пошел он, значит, в степи Половецкие. «О, русская земля, уже ты за шеломянем еси!» И моему предку, который участвовал в этом походе, проломили голову. А может, и на Куликовом поле восемь врагов отбили ему почки. Они стояли молча в ряд — их было восемь, а он один. Ну что тут делать? Только на «ура». И вот тысячелетия, тысячелетия. И все ради меня. Я — итог! Неужели? И вот вам результат — двенадцать поросят. Стоило ли так стараться? Чепуха какая-то. «О русская земля, пропитанная на версты вглубь кровью, своей и чужой! Уже ты за шеломянем еси!»
Я думал о дожде, о пульсирующих цветах, о стуке женских каблуков по асфальту, об утреннем гулком воздухе, о пении лягушек… Мой будущий отец, молодой, двадцатишестилетний, шел по Петровскому парку с восемнадцатилетней девушкой. Они шли мимо грота. Этот грот был когда-то чайной, потом стихийно отхожим местом и, наконец, ныне, памятником русской архитектуры такого-то века. Молодой человек думал: «Вот оно! Лучше не будет никогда». И его жизнь высветилась разом. И этот свет дал ему силы выстоять там, где выстоять невозможно. И теперь только он один на всей земле помнит взгляд той девушки, которым она ответила ему, когда он сказал ей что-то. Один он помнит, какие у нее были руки, ногти, помнит родинку… Только он! Ну а если б этот молодой человек был в другом настроении, вдруг бы девушка сделала что-нибудь не то? Как… Люба. Он бы пошел через кусты. Ну и меня бы не было. Не было бы — и все тут. Был бы какой-нибудь другой малый или девчонка, а потом женщина, старуха. Это я старуха. Я сижу на лавке, слежу за происходящим и перемываю чужие кости. Фу, какая омерзительная старуха!