Росанов выглянул в окно. Незнакомец был точно в таких же джинсах, что и на Росанове, — отечественных, за тридцать рублей — и точно в таком же свитере.
«А может, он — это я?» — подумал Росанов, провожая взглядом гостя.
«Что же с Юрой? Сегодня же поеду в больницу».
Он развернул сверток, и ему сделалось не по себе — это был винчестер.
Через полчаса он подходил к дому Ирженина.
— Что случилось? — спросил тот.
— Это тебе, — сказал Росанов, — от Юры. Наследство.
— Как?
Ирженин прошел в комнату. Росанов последовал за ним и сел в кресло как раз напротив поддельного Андреевского стяга на стене, с двумя крестами покойного дедушки Ирженина.
Ирженин сел на диван.
Росанова слегка трясло, и он как-то бессмысленно улыбался.
— Уже похоронили? — спросил Ирженин.
— Да, в некотором роде… Там есть такой желтый особнячок… Купеческий модерн или как там его? Там подвал. Это морг.
— Ты уже выпил?
— Ту э грэйт икстент, то есть в значительной степени… А впрочем, уже и не помню…
— Почему же я ничего не знал? — Ирженин вытащил винчестер. — Странно, — пробормотал он, — с какой стати?
— Да ведь и я ничего не знал. Меня ведь не было в Москве.
Ирженин полез в холодильник и («сдержанно, по-мужски, умело скрывая боль», — съехидничал Росанов) вытащил бутылку водки.
К обеду друзья были уже хороши.
Росанов рыдал, как дитя. Ирженин («мужественно и незаметно, — ехидничал даже в таком «разобранном» виде Росанов, — смахивал «крутую мужскую слезу»).
— Кто бы мог подумать? — бормотал Ирженин.
— Да нет. Он уже давно порвал связи со всем живущим. Он был в ауте. Но что мы могли? Здоровье ведь ему не принесешь. А помнишь, как на той квартире, в Волковом переулке, напротив зоопарка? Это было совсем-совсем недавно.
— Эх, Юра, Юра!
— А помнишь, мы, значит, танцевали. Ну, там были эти, ну, Оля, Поленька… Мы танцевали босиком, и на полу валялись вишневые косточки. Это было так недавно!
— Ага, вишневые, — кивнул Ирженин.
Росанов помимо воли стал думать об освещенных раскрытых окнах, летнем вечере, деревьях. Звучала странная песенка (где достал эту пластинку Юра?), в которой говорилось, что за Моцарта музыку писала его старшая сестра, — очень веселая танцевальная песенка, с легкой пародией на самого Моцарта… Впрочем, дурацкая песенка… Ну да. Там в конце было так: там-та-там! С оттяжкой. Под Моцарта. Ну да, клавесин еще там, и поет будто бы сама сестра Моцарта. Вообще она хулиганит и намекает, что ее братец несерьезный малый. А внизу были слышны шаги и разговоры прохожих, и казалось, что ты в незнакомом южном городе вроде созданного Александром Грином, где улицы заполнены беззаботным народом. Ну фонтаны, фонари в листве, случайные встречи, карнавалы, магнолии, кипарисы.
Еще он стал думать об одиноком молодом прохожем, который видит на занавесках тени танцующих и слышит: «Там-та-там!» И думает о том, что наверху, за занавеской, молодые счастливые люди и прекрасные молодые женщины. Разумеется, прохожий не мог думать о том, что один из этих танцующих уже обречен и его ждут восемь жлобов на автобусной остановке в городе Энске. Да, а песенка была на немецком, и это Юра перевел слова, потому что знал четыре языка, в том числе и немецкий.
Росанов, подпершись рукой, глядел в стакан.
— А помнишь, как упала твоя майка с балкона и повисла на дереве внизу? — спросил он, поднимая голову.
— Ну да. А потом и ты и Юра выбросили свои майки из солидарности. И мы решили, что не уйдем до тех пор, пока майки не упадут на землю. А они крепко зацепились, — сказал Ирженин.
— Да, да, а через дорогу — зоопарк. И это было ужасно. Бедные звери! Они рычали и, наверное, как-то по-своему плакали в своих клетках. И звуки эти, и стоны этих узников, посаженных пожизненно ни за что ни про что, которых мы будто бы защищаем… «Охрана природы — всенародное дело»… Ужасно! Эти их стоны и слезы подогревали в нас радость бытия, делали наши веселия более изощренными… А куда им бежать, бедным животным? Вокруг дымный город, пыль, огненная реклама, милиция, автомобили… Бедные, бедные!
Росанов налил себе и Ирженину и пригорюнился, жалея зверей.
— А потом, — продолжал он печально, — листья желтели, и майки желтели, а все не падали. А потом какая-то майка упала, и каждый из нас был уверен, что это не его майка.