— Это Юрина упала, — сказал Ирженин.
— Да, Юрина. Надо сейчас съездить в Волков переулок и поглядеть, висят ли те две майки. Давай поедем!
— Ты что! Уже… одиннадцать месяцев прошло. Конечно, упали.
— Да, да, — согласился Росанов. — Он даже в таком положении придумывал способ избавить человечество от страха смерти. Он знал, что умирает, и думал о других. Он выдумывал какую-то идею восторженного, экстатического ощущения экологического единства со всем сущим. Восторг единства. Он выдумывал способ забыть о своем теле. Ведь можно, наверное, найти такой способ. Есть же люди, которые не думают о своем теле. Ну, например, Иван Ильич Нерин…
— Иногда и он думает о своем теле, — возразил Ирженин.
Росанов продолжал, не обращая внимания на эту реплику:
— Человек, который не думает о теле, не боится смерти. И по-настоящему свободен. Ну-ка возьми его чем-нибудь! Купи! Испугай! Нет! И не тот свободен, кто выделывает все, что ему в голову взбредет. — Росанов подумал о Любе. — Такие люди не свободны. Они во власти сумасшедшего зверька, который поселился в их голове и швыряет лапками… И получается не свобода, а пляска святого Витта… И вот мы, — он огляделся, — накапливаем вещи, предаемся удовольствиям — «Там-та-там!». И все это усиливает страх смерти. Ведь так неохота расставаться с любимыми вещами и удовольствиями. И вот человек оказывается в цепях. Жалкий раб! И вот Юра…
— Эх, Юра, Юра! — как-то поспешно поддакнул Ирженин.
— И вот Иван Ильич не думает о теле. И Филиппыч — тоже.
— Они здоровы, потому и не думают. А Иван Ильич так здоров, что я ничего подобного и не встречал. Он и в шестьдесят проходит без обмана любую летную комиссию. А ведь и из молодых эту комиссию пройдут единицы.
— Оттого-то он и здоров, что не думает о себе. Оттого-то он и не подвержен случайностям. Вот он ни за что не попадет под машину, на его голову никогда камень не свалится. Или сосулька.
— Есть и на его совести… лишнее.
— Врешь!
Ирженин отвлекся на рассказ:
— В Тикси, значит, задуло. Там дует сам знаешь как. Экипаж зашел в самолет. Открыли банки с тушенкой, нарезали хлеба, спирт разбросили по кружкам, подняли. И тут заходит сам командир подразделения. И Иван Ильич заверещал: «Я не пью, я не пью!» Командир сказал: «Я понимаю, что погоды нет и улучшение наступит не скоро. Но все равно поаккуратнее, товарищи! Повнимательнее там!» И вышел. Иван Ильич — за кружку. А командир экипажа выхватил эту кружку и выплеснул на пол. «Ты ж не пьешь», — сказал он. Разве так поступают просветленные? Нет, так просветленные товарищи не поступают. Так даже простые люди не должны поступать. Когда сделаешь не то, обязательно происходит что-то.
— Уж не ты ли был этим несгибаемым командиром? — спросил Росанов.
— Нет. Это было в начале сорок первого, перед войной.
— А теперь осуждаешь человека. Тогда тебе был годик.
Несмотря на некоторую неуместность, мы приведем здесь несколько очень коротких записей об Иване Ильиче из дневника Росанова, чтоб не заставлять Ирженина и Росанова говорить языком старинных пьес, где два героя сообщают друг другу для сведения публики то, что им самим хорошо известно.
«В тридцатые годы он был парашютистом-инструктором. В то время одно это требовало известного мужества. Как-то некая девушка-парашютистка — ей что-то ступило в голову — отстегнула карабин и прыгнула. Само собой ясно, ничто не помешало бы ей лететь до земли со скоростью свободно падающего тела. Иван Ильич — тогда ему было лет двадцать пять — прыгнул за ней, поймал ее в воздухе и притянул к себе. Но кольцо надо выдергивать правой рукой, так как оно справа. Иван Ильич переложил вышеупомянутую осоавиахимовку в левую руку, прижал к себе и правой выдернул кольцо. Так в обнимку с комсомолкой-осоавиахимовкой он и приземлился. Следует только сказать, что площадь купола запасного парашюта много меньше площади основного и не рассчитана на вес двух человек, один из которых уже тогда имел сто килограммов. А раскрыть парашют комсомолки он попросту не успел бы — земля-матушка, вот она».
«Во время войны обнаружили с воздуха группу людей на льдине. Командир гидроплана — Филиппин, бортмеханик — Нерин…» (Далее идет рассказ об уже известном нам событии.)
«Нужен был уголь Шпицбергена для судов Севморпути. По некоторым сведениям, немцы, покидая архипелаг, заминировали шахты и фьорды. Летели ночью — ноябрь — в сутки только полтора часа светлых сумерек. Сели в Айс-Фиорде в темноте, так как из-за встречного ветра не попали на место вовремя. Специалисты, которые были на борту, определили, что шахты вопреки слухам не заминированы и их можно использовать для добычи угля. Всякому, наверное, ясно, что такое посадка во фьорд ночью, особенно когда каждую секунду ждешь встречи с миной».