Слышала, как он ходил где-то внизу. Лёг поздно. Мы не сказали друг другу «спокойной ночи». И это почему-то резануло.
Перед сном я привычно проверила зарядку, поставила будильник, пошла чистить зубы. Всё было по сценарию, как и всегда.
Механика рутины — она спасает, когда внутри всё гудит.
Зеркало отразило уставшее лицо. Волосы спутались. Под глазами — синеватая тень. Я не выглядела так, будто у меня отпуск.
Проходя мимо гостиной, я на секунду замедлилась. Не специально. Просто... шаг сбился.
Там была тишина.
Я легла, зарылась в плед, и попыталась выровнять дыхание.
Он сказал — завтра. Но сейчас, в этой глухой ночной тишине, «завтра» казалось слишком далёким.
И слишком многозначительным.
Утро началось не с объяснений, как я, возможно, в глубине души ожидала.
А с того, что я, по своей старой привычке, во сне заползла на него.
Он зашевелился, дёрнулся, попытался выскользнуть из-под меня, при этом не разбудив.
Я открыла глаза, не сразу сообразив, где нахожусь. Его лицо было совсем рядом — помятое от подушки, с ломаной прядью на лбу.
— Прости, — сказал он, заметив, что я проснулась. — Меня срочно выдернули. Интервью. Передвинули на утро.
Он смотрел на меня как-то извиняюще, чуть виновато.
Я только молча кивнула. Не злилась. И не удивилась.
Так было проще.
Проще, чем ждать, что он заговорит первым. Проще, чем признавать, что что-то повисло между нами. Слишком тяжёлое, чтобы назвать это просто «неловкостью».
Он встал, быстро оделся, пряча зевки. Шуршание одежды, звук кипящего чайника, хлопок двери ванной — всё это звучало громче обычного.
Я осталась лежать, чувствуя, как постель остывает.
Наедине дома я решила не грустить.
Что было — то было. Сказал же: давно решил.
Не то чтобы стало легче, но я повторила это про себя, как заклинание.
Значит, так надо.
И чтобы не утонуть в привычном самокопании, я выдохнула, стянула с себя одеяло и пошла делать… ну, девичий день.
Инстаграмный завтрак — пусть будет.
Кофе в большом бокале, авокадо, тост с яйцом пашот и каплей острого соуса. Сфотографировала. Не выложила. Просто так, для себя.
Как будто это может склеить то, что внутри начало трещать.
Потом навела порядок — даже там, где и так было чисто.
Поменяла постель, протёрла пыль с полок, сложила его книги ровнее, чем они были.
Поймала себя на том, что делаю это слишком бережно. Как будто это что-то значит.
Но решила не останавливаться.
А к обеду включила фильм. Один из тех, что мы собирались посмотреть вместе.
В его огромной плазме — звук почти как в кинотеатре.
Села на диван, подогнула под себя ноги, накрылась пледом.
Долго искала, чем занять руки — потом просто держала чашку с остатками кофе, уже остывшего.
На экране герои ссорились, мирились, признавались в любви.
А я…
Просто смотрела.
И не чувствовала ничего. Или почти ничего.
И поняла, что телефон оставила в спальне. А мне прям надо было — просто поговорить с подругой, выдохнуть, отвлечься хоть на минуту. Возвращаюсь, беру его, смотрю — уведомление. Открываю.
И всё.
Фото. Гримёрка. Он.
Лиам.
В чёрном, как обычно.
Рядом две девицы — такие одинаковые, будто копии.
Одна целует его в губы.
Вторая — в шею.
Стоят вплотную, как будто его делят.
И он, главное… не отстраняется. Ничего.
Стоит, как будто всё ок.
Как будто так и надо.
Я даже не пыталась искать объяснения.
Нет.
Просто смотрела.
Молча.
И всё внутри как будто выключилось.
Села на кровать. Телефон в руке. Сердце — где-то под полом.
И просто… сижу.
Пытаюсь понять, как такое вообще возможно.
Как будто кто-то нажал «повтор» на старой, дрожащей плёнке моей жизни. Опять. Снова. Только я поверила, что он — другой. Что всё по-настоящему. Что он просто весь в работе, в своих идеях, в творчестве. Что не пишет — потому что занят, а не потому что с кем-то целуется. И ведь я поверила. Глупо, как и раньше.
Это уже второй парень, который ломает меня одной и той же болью. Одной и той же изменой. Сколько раз я ещё должна через это пройти?
Я сидела на полу его квартиры, и всё будто стало каким-то... слишком настоящим. Спальня, в которой ещё вчера он касался меня. Кровать. Шкаф с ровными линиями, как его холодные отмазки. Картина на стене — что-то дорогое, галерейное, имя на табличке блестит, а я даже не могу прочитать сквозь слёзы. Две гитары — чёрная и бордовая — висят на гвоздях, как и мои ожидания. Стеклянный журнальный столик, пуфики вразброс. На нём его тетради, с кривыми строчками — видно, опять писал среди ночи, пока я спала рядом, и мне казалось, он не из этого мира.