— И они могут там отстроиться и жить? И никаких детдомов?
— Никаких детдомов, однако до суда нужно справить целый ворох бумаг. Не говоря о том, что построить какое-никакое жильё. А поскольку суд через неделю…
— Клочок этот где находится?
— Недалеко от вашей Бирюльки, место я вам укажу на карте и бумагу предоставлю.
— Насколько капитальной должна быть постройка?
— Я вас умоляю, Александр Николаевич. По закону — хотя бы поставить кривой сарай с каменной печью, да вырыть колодец. Что зимой…
— Будет всё через неделю.
— Через пять дней надо, Александр Николаевич. Через неделю суд, а им уже необходимо заключение показать будет.
— Ну, значит, будет через пять. Спасибо вам за консультацию, Яков Онлифансович.
— Олифантьевич я…
— Прошу прощения, путаюсь…
И тут рядом со столом возникла Диль. Она молча протянула мне императорскую гербовую бумагу. Резким почерком было написано следующее:
«С ведома и согласия Его Императорского Величества Димитрия Иоанновича Рюрикова, я, его уполномоченный фамильяр, Елизавета Касторовна, повелеваю не чинить никаких препятствий подателю сего документа и удовлетворить прошение о предоставлении г-ну Гнедкову К. Е. права на осуществление магического действия в запрашиваемом объёме. В случае успешной поимки г-на Старцева рассмотреть вопрос о присвоении г-ну Гнедкову награды и объявлении благодарности. Документ сей разового действия, у предъявителя изъять и определить в архив».
Документ венчали две подписи. Первая — Елизаветы Касторовны, а вторая, внизу, принадлежала Его Величеству.
— Возьмите, — протянул я бумагу Серебрякову. — Полагаю, пока будете ждать подписанного разрешения, вам ещё и туфли почистят.
Глава 32
Среди метафорических стен
Как ни странно, пока улаживались все эти дела со Старцевыми и Догадкиными, жизнь не встала на паузу. Она продолжалась. Росла во все стороны, развивалась и ветвилась, не позволяя себе и наполняющим её существам сильно заскучать. В параллель с казалось бы основным действием в подвале академии продолжали влачить своё загадочное существование пятеро оживленцев.
— Вот, держи, Михей, всё как ты просил.
— Это спасибо. — Гомункул сунул бутылку за пазуху. — Это мы потребим.
— Не в рабочие часы только!
— Обижаешь, учитель. Мы дело знаем.
Мы с бывшим мертвецом сидели на ступеньках лестницы, ведущей в подвал, и грустили каждый о своём. Я о том, сколь сложной стала жизнь, а он… А чёрт его знает. Наверное, лучше не вдаваться в такие нюансы.
— Вам вообще в подвале — как? Не грустно?
— Не. Подвал большой. Вот только испытываем некоторый недостаток печатного слова.
— Это вообще не вопрос. Вот, держи, — достал я из кармана прочитанный уже выпуск «Лезвия слова».
— За то спасибо отдельное. — Михей присовокупил газету к бутылке. — Хороший ты мужик. Не то что другие… На кривой козе не подъедешь.
— Аристократы, юные к тому же. Им за водкой и газетами бегать не по статусу.
— Так ты ж сам аристократ. А другой совсем.
— Ну, я… Я — да.
Ответ мой был туманным и допускал многоразличные толкования. Впрочем, Михею, говорившему и думавшему на том великом и могучем русском языке, являющем собою нечто среднее между словом и мыслью, увековеченном графом Толстым в образе Платона Каратаева, этого хватило. Он меня по-настоящему понимал, на каком-то глубинном, общечеловеческом уровне. Поэтому когда Михей предложил спуститься с ним в подвал — я отказался. Всё закончится тем, что меня заберут в вытрезвитель, когда я буду идти за третьей.
— Ты смотри. Я тебе говорю: почётный гость, всегда рады.
— Ну, ежели вдруг как только — так я сей же момент.
— Вот, дельно, дельно.
Михей вздохнул.
— Чего ты? — толкнул я его плечом.
— Веснеет…
— Да февраль ещё не наступил.
— Один пёс веснеет. Природа пробуждается. Своего требует.
— Ну… У вас же там женщины есть…
— Совсем, что ли? — Михей даже отодвинулся. — Мы ж родня!
Пришлось задать несколько уточняющих вопросов, чтобы понять: пятерым мертвецам некроманты в сомнительных целях перетасовали внутренние органы. В результате чего они стали полагать себя кровными родственниками. Определённая логика тут, конечно, была. Спорить я поостерёгся.
— Ну, Михей, тут уж извиняй.
— Да я понимаю.
— С вами вообще всё очень странно вышло.
— И то понимаю.
— Ну и давай уж откровенно: вечно вы в этом подвале отсиживаться не сможете.