Мысленно я нехорошо матюгнулся. Значит, как ни крути, а ещё какой-то угол в городе снимать придётся. Серебряков ругаться будет… Разве что тайком от него. Но тогда может обидеться.
Пока я думал, Игнат выдал свои соображения по данному поводу.
— А вам прислуга не нужна?
— Прислуга? — озадачился я. — Вопрос, конечно, сложный… Погоди, ты наняться, что ли, хочешь?
— Ну, да. Я по хозяйству могу…
— Да какое ж тут хозяйство, в городе.
— Кучером…
— Нет у нас лошадей. Не хочу я. За ними следить, кормить, лечить, убирать.
— Я это всё могу делать!
— Да, но я за это не хочу платить.
— Я и бесплатно могу.
— А кони тоже бесплатно появятся? И корм у них бесплатно образовываться будет? Нет, Игнат, ерунду предлагаешь, не нравится. Дай мне подумать, я устрою.
— Я и по дому могу что угодно делать.
Я только головой покачал. Конечно, Игнат в доме был нужен как пятое колесо в велосипеде, но отказывал я ему не поэтому. Парню семнадцать лет. А моей горячо любимой красавице супруге — двадцать. В Таньке я ни на минуту не сомневался, однако такое соседство здоровью Игната на пользу не пойдёт уж точно. Ни физическому, ни психическому. Временно перекантоваться — одно дело, но на ПМЖ с зарплатой заезжать — бред. Свою жизнь надо строить. Как-то.
Получив вожделенный чай и согрев им своё основательно промёрзшее нутро, я развернул лежащее на столе «Лезвие слова» и уже очень скоро заорал в голос.
— Что с вами⁈ — всполошился Игнат.
— Плохо мне, Игнат! Помираю.
— Доктора позвать?
— Я доктор! Что случилось, кто умирает?
— Я умираю, доктор.
— Но… Но я же только психиатр!
— Так я от душевной боли умираю, облегчите её!
— Поделитесь со мной!
— Охотно. Вот, читайте.
И доктор, взяв газету, прочитал заголовок поэтической странички: «Песни мёртвых». Небольшой текст от редакции предуведомлял читателей, что сие есмь творения небезызвестных гомункулов, проживающих в подвале академии на Пятницкой. Стихотворения были похожи друг на друга как десять капель воды. Каждый гомункул написал по два, или же по стольку отобрали для печати.
Что смысл жить, когда в конце
Лишь смерть и тлен, и разложенье?
И далее в таком же духе.
— Господи, ужасы-то какие печатают, — пробормотал доктор, дочитав до середины. — Я не хотел выпить… Но, наверное, выпью.
Покосился на меня и добавил:
— А впрочем, наверное, не выпью. Вот так вот: не хотел не выпить, а всё ж таки не выпью… Тьфу ты. Запутался.
— В чём я не могу вас осуждать, доктор. Вот скажите мне, как психиатр психиатру, разве это нормально, стихи такие писать?
— Для юноши, вот такого вот, я бы сказал, нормально, а то и вовсе обязательно.
Игнат, заинтересовавшись, подвинул газету к себе.
— Не соблазняйтесь, господин Догадкин, — усмехнулся я. — Чтобы продавать подобное, вам нужно быть ожившим мертвецом. Иначе никому интересно не будет.
Игнат вздохнул. Может быть, у него и существовали какие-то такие стихи. А если надолго тут останется, то в них рано или поздно начнёт фигурировать некая загадочная огненноволосая разбивательница сердец. Нафига нам эти муки, спрашивается.
— Доктор, а что бы вы посоветовали юноше, который пишет подобное?
— Бабу, — решительно сказал доктор.
— С этим определённые морально-этические сложности.
— Тогда — работу.
— М?
— Безделье — мать всех пороков. И даже вот этого вот самого, — потрогал доктор пальцем газету.
Я долго думал, как повлиять на эту ситуацию, и, наконец, решил не влиять никак. В конце-то концов, я ставил себе задачу сделать мертвецов медийными личностями, чтобы за ними с интересом следил весь народ? Ставил. Задача выполнилась, как всегда, с минимальными моими трудозатратами? Выполнилась. Ну и всё…
Оставался, правда, скользкий момент. Осужденный на психиатрическое лечение Акакий Прощелыгин поселился в подвале академии и, судя по всему, уходить оттуда не собирался никогда. Мертвецы, увидевшие в нём гуру, тоже прозрачно намекали, что не обрадуются, если гуру попытаются забрать.
Категорически пришла весна. Прилетели какие-то птицы, что-то спели, и снег растаял. В подвал начали течь поначалу робкие, но набирающие всё больше силы ручейки студентов.
— Александр Николаевич, я бью тревогу! — ворвалась в мой кабинет Кунгурцева. — Вы имеете представление, что творится в подвале?
— Немного…
— А я имею много представления! Там, вообразите, сформировался поэтический кружок!
— Давайте засыплем их какими-нибудь пестицидами.