— Ситуация вышла из-под контроля совершенно!
— Помилосердствуйте. Она никогда и не была под контролем.
— Почти весь первый курс пишет стихи, все одеваются в чёрное и воображают себя невесть чем! Наша академия пропитана духом декадентства!
— А это плохо? Нет, вы не смотрите на меня так, мне-то кажется, что плохо, но я всегда боюсь, что вдруг я окажусь предвзят…
— Это ужасно, Александр Николаевич. Это хуже, чем летающий гроб! Таких отвратительных стихов я не читала никогда в жизни, и даже в юности не писала подобного.
— Это, простите уж, чистой воды вкусовщина.
— Вкусовщина, вы говорите? — Кунгурцева бросила мне на стол глухо стукнувший бумажный пакет. — А это, по-вашему, что? Тоже вкусовщина? Полюбуйтесь! Изъято у первокурсника.
Я заглянул в пакет, наивно надеясь увидеть там какие-нибудь вкусные печеньки, и разочарованно вздохнул.
— Александр Николаевич, вы что, рассчитывали увидеть там печеньки⁈
— Что⁈ Нет! Как вы подумать могли! — отшатнулся я от пакета.
Внутри лежал револьвер.
Глава 35
Моя любовница
Первокурсник Андрей Четвергов, у которого изъяли револьвер, спалился, собственно говоря, по подростковой глупости. Вместо того чтобы хранить оружие дома, ну или хотя бы носить его при себе в скрытой кобуре и пользоваться по мере необходимости, он принялся его доставать и всячески показывать лицу противоположного пола.
Показывал он не с пафосом вроде: «Смотри, какой большой, давай встречаться», а с совершенно иным, мрачным пафосом. Приставлял ствол к своей (слава Богу) голове и грустно заглядывал противоположному полу в глаза. Именно противоположный пол на него в итоге и настучал.
— Чаю? — спросил я.
— Вы вечно всем предлагаете своего чаю, а он не менее отвратителен, нежели жизнь, как таковая! — ответил Андрей.
— Кофе?
— Кофе.
— Прошу, употребляйте. Вот, печеньки.
— Печенье! Наивная попытка подсластить горькую пилюлю жизни.
— Н-нет, просто печенье.
— Всё, что делают люди — бегство от реальности.
— А вы не людь?
— Я? О, я — нет! Я смотрю в глаза реальности, вижу её без прикрас и макияжа! У неё отвратительное рыло, Александр Николаевич.
— Хуже, чем у меня?
— Гораздо хуже! Впрочем, мне кажется, вы смеётесь.
— И в мыслях не было, что вы. Озвучьте, пожалуйста, свою жизненную цель.
— Её нет! Я считаю позорным иметь какие-либо цели. Играть по правилам, навязанным жизнью, которая лишь дразнит нас эфемерными иллюзиями!
— То есть, в академию вы ходите просто балду пинать?
— Что? Нет! Я… У меня здесь единомышленники.
— Хм. Ладно, поправка: вы ходите в академию, чтобы пинать балду с единомышленниками?
— Мы не пинаем никакую балду! Мы… Впрочем, вы не поймёте.
— Я пытаюсь.
— У вас не выйдет. Вы слишком глубоко укоренены в жизни. Жена, работа, милости от императора…
— Ладно, позиция мне в целом ясна. Обратимся к револьверу.
— Дался вам этот ничего не значащий кусок железа!
— Так уж вышло, что дался. Что бы вы сказали, господин Четвергов, о человеке, который шантажом вымогает у кого-либо деньги?
— Презренен, разумеется. Столько гадких телодвижений — и ради чего? Ради жалких денег?
— Себя вы презренным не считаете?
— О нет. Я выше этого.
— А жизнь — иллюзия?
— Разумеется.
— Деньги, любовь — всё презренно?
— Без исключений. Что, нечего возразить? Чувствуете, как трескается ваша картина мира?
— Нет, чувствую, как трескается ваша, господин Четвергов.
— Поясните!
— Поясняю. Вы клянчили у девушки благосклонности, угрожая в противном случае спустить курок револьвера. То есть, шантажом вымогали иллюзий. Теперь ваш черёд пояснить: каким таким непонятным образом вы при этом умудрились в собственных глазах избежать презренности?
Четвергов задумался от неожиданности. Впору и нам задуматься: пошто? Почему я сижу тут и веду эту странную беседу?
А причина-то очень проста. Коль скоро уж инцидент дошёл до Кунгурцевой, которая аж целый заместитель ректора, необходимо осуществлять какие-то действия. Во-первых, такое поведение в академии недопустимо. Во-вторых, такое поведение обязывает нас передать Четвергова в руки работников психиатрического направления. В-третьих же, академические успехи Четвергова таковы, что… Ну, очень унылые у него успехи. Я бы назвал их успехами наоборот.
Я был решительно против того, чтобы переводить Четвергова в дурдом, хотя бы потому, что дурдом бастует. У нас, собственно, в подвале живёт один из его пациентов. Кунгурцева настаивала на отчислении. Я вызвался поговорить с парнем. Она спросила, кто я такой, чтобы разговаривать с психически нестабильными студентами. Я сказал, что, вообще-то являюсь психиатрическим работником. Кунгурцева не поверила. Я принёс ей договор найма. Прочитав его и не найдя подвоха, Анна Савельевна где стояла — там и села, глядя на меня сложносочинённым взглядом.