Леонид только головой покачал.
— А при чём тут главная рука? — спросила Стефания.
— Да был у меня знакомый. Тоже левша, но в детстве его переучили, так он с тех пор заикаться и начал. В мозгу всё это как-то хитроумно связано… Ладно, друзья мои. Уже минут пять как ура, а мы всё не радуемся.
— Ура! — дружно грянули друзья.
Мой коварный план, которого не было и в помине, очень скоро начал приносить плоды. Господин Четвергов, которого я за время нашей с ним беседы понял абсолютнейшим образом, в психологическом плане не представлял собою ровным счётом ничего особенного. Ну, разве что, для аристократа обладал очень уж слабой самоуверенностью. Отсюда и выбор объекта влюблённости. Девушка, во-первых, внешности не самой аристократической, а во-вторых, обладающая недугом. Согласно логике подсознания, такая уж точно должна была упасть в его объятия, стоит только намекнуть, что он не прочь.
Госпожа Апраксина же, напротив, обладала вполне аристократической психологией и не считала, будто в чём-то хуже других. Заикание, конечно, бесило, но к внешности своей у неё уж точно никаких претензий не было. В академию она пришла просто и незамысловато учиться; получить образование, обрасти полезными связями и знакомствами, чтобы в перспективе сделать себе крутую карьеру.
При этом — да, Апраксина была стихийницей. Что её ни разу не останавливало. Она справедливо полагала — и родители были с нею полностью согласны, — что решает не сам дар, а умение грамотно себя подать и хорошо вписаться.
Четвергов в эту схему не ложился никак. Он учился из рук вон плохо и с точки зрения происхождения не представлял собой ничего интересного. Поэтому когда он достал револьвер и начал с ним что-то изображать, госпожа Апраксина отреагировала предельно разумным образом. Посмотрела на парня, как на идиота, и пошла жаловаться декану факультета. Диана Яковлевна же, получив такую жалобу, обезоружила Четвергова самостоятельно и отправилась посоветоваться к Кунгурцевой. Кунгурцева примчалась ко мне, ну а дальнейшее уже очевидно.
Итого: шансов завладеть мыслями Апраксиной у Четвергова было ноль целых, ноль десятых. Всё, что он мог ей предложить — это огромность своего чувства. Объяснить, что с этим чувством должна делать Апраксина и на кой-оно ей вообще нужно, он не мог, а потому грустил и ненавидел жизнь. Ходил в подвал, где жизнерадостный Акакий Прощелыгин жужжал ему в уши о том, что все девушки меркантильны, и истинные чувства им неведомы, да и вообще жизнь — то ещё дерьмишко.
После того как я открыто сообщил Андрею о своих видах на Апраксину, он впал в настоящую панику. Невинную душу Апраксиной надо было срочно спасать! Разумеется, лучше всего ей было бы спастись в его, Четвергова, объятиях, но до этого ей ещё нужно было нравственно дорасти. Четвергов был согласен ждать.
Первым делом он решил поговорить с предметом своего обожания. Предостеречь. Встреча получилась не сразу, так как Апраксина усиленно избегала неадекватного, с её точки зрения, Четвергова. Выловил он её на стадионе, где догнал во время пробежки и, задыхаясь слабыми лёгкими, начал было излагать свои взгляды на мою распущенность.
И тут Четвергову нанесли страшный удар. Он-то полагал, что может хотя бы рассчитывать, что его не перебьют, поскольку заикающимся людям перебивать очень трудно. Однако вышло так, что Апраксина, обладающая куда более сильными лёгкими, сказала:
— С вашей стороны это бесстыдство, господин Четвергов, наговаривать на столь достойного человека! Я ему обязана в жизни столь многим!
И, добавив энергии, обогнала споткнувшегося на ровном месте Четвергова.
Всё это наблюдали мы с Кунгурцевой, стоя возле бегового круга.
— Вы знаете, — заметил я, — входя в возраст, неоднократно ловил себя на мыслях, будто жизнь заканчивается. Ну, знаете, вроде как всё интересное осталось в юности, а впереди одно лишь серое уныние. Но сейчас вижу, что наблюдать за чужой юностью едва ли не веселее, чем влачить собственную!
— Юность переоценена, — сказала Кунгурцева. — Лично я с нетерпением жду старости. Когда можно будет делать… Вообще ничего. Правда, для этого нужны деньги.
И она горько вздохнула. Я тоже вздохнул, не зная, как сказать, что денег у меня полно, и я в старости охотно поделюсь. Готов даже буду платить Кунгурцевой приличную пенсию, чтобы она ничего не делала и радовалась жизни. Но, к сожалению, даже у меня в голове предложение это звучало настолько странно, что озвучить его я не осмелился.
В тот же день, вечером, когда я уже собирался домой, ко мне в кабинет ворвался Четвергов и вызвал на дуэль.