— Дуэль? — задумался я. — А смысл?
— Вы — бесчестный, вы… Вы — растлитель!
— Сам себя ненавидеть начал… Так выразительно рассказываете. Но каким бы я ни был бесчестным растлителем, я всё же хочу выслушать конкретную причину.
— Это не имеет значения! Вы получили вызов, и либо отвечаете согласием, либо покрываете себя позором!
— Господин Четвергов, я — учитель, вы — ученик. Если я отвечу согласием на ваш скоропалительный и не очень умный вызов, то однозначно покрою позором и себя, и академию как таковую. Что это за академия, где преподаватели студентов отстреливают. Вы если хотите по-настоящему красивый жест сделать — для начала отчислитесь, документы заберите. Ну а там я уж с огромной охотой предоставлю вам любое удовлетворение.
Четвергов стоял, сжав кулаки, и дышал так тяжело, будто с самой физкультуры бегал не останавливаясь ни на секунду.
— Вы — трус! — выпалил он.
— Обоснование?
— Вы боитесь принять вызов!
— Так это вы — трус. Боитесь отчислиться из академии.
— Вы меня оскорбили!
— Ну, тут по факту, не поспоришь.
— И я вас вызываю!
— Никаких дуэлей со студентами. Отчисляйтесь, доучивайтесь или ждите, пока я на пенсию выйду.
— Вы испортили жизнь Апраксиной!
— Испортил что?
— Жизнь!
— Это ту самую гнилую иллюзию, которая гроша ломаного не стоит, если я правильно запомнил то, что вы мне говорили? Невелика потеря.
— Вы не понимаете, это совершенно другое!
— Да у вас как будто бы слёзы в голосе звенят. Это уж совершенно никуда не годится. Чаю? Прошу прощения: кофе?
— Чаю!
Через десять минут Четвергов успокоился и раскрыл мне недостающие страницы. Он происходил из глухой деревни, где получил образование весьма посредственного толка. Едва переступив порог академии, он был просто шокирован невероятными объёмами учебного материала и совершенно не деревенскими темпами жизни.
Четвергов запаниковал, нахватал неудов, запаниковал ещё сильнее, завалил первую сессию. Со второго семестра легче не сделалось, больше того, пришло ощущение, будто академический поезд уехал без него. У всех были какие-то общие темы, все были на одной волне, а он, Четвергов, отдельно. И только Апраксина из-за внешности и заикания казалась ему родственной душой, не вписывающейся в мир, однако ухаживания она принимала холодно и не давала никакой надежды совершенно.
— Это называется, — вставил я, — честная, хорошая, серьёзная девушка. Если бы она взялась с вами крутить не пойми что, выклевала все мозги за годы обучения, а потом сообщила бы, что всё это было ошибкой — вам бы гораздо хуже пришлось. И ей. И вообще всем.
От безысходности Четвергов ушёл в подвал, и там ему открылась философия всеобщего утешения.
— Четвергов, вы… Вы типичная жертва инфобизнеса, забудьте это слово, вы его больше никогда не услышите, вам почудилось. Когда кто-то что-то говорит — смотрите, кто это, а не что он говорит. Прощелыгин, этот ваш бесстрашный лидер, на минуточку, всегда имел отлично по всем предметам. Пахал как проклятый, учился как не в себя. И на сегодняшний день, осмелюсь высказать своё неавторитетное в этой сфере мнение, остаётся лучшим в Белодолске зельеваром. В этом вы не пожелали с него пример взять? Не пожелали, позарились на приятные слова. Прощелыгина сгубила любовь, как и вас. Он честно и бескорыстно любил деньги. Поэтому потерял решительно всё, что имел, кроме умений и знаний, официально числится пациентом психиатрической клиники, несколько часов в полном сознании провёл в самом настоящем небытии и в силу этих причин теперь может себе позволить не задумываясь пороть любую чушь, какую ему только захочется. Ему действительно терять нечего. Он правда может со всеми вами играть, ухмыляясь из темноты демонической улыбкой. Но вы-то, вы куда лезете⁈ Восемнадцать лет, уже надо бы соображать, что к чему. Наверное не просто так миллионы взрослых худо-бедно, с плачем и стонами, а всё ж таки живут эту самую жизнь, бьются за иллюзии.
— Акакий сказал, что миллионы мух не могут ошибаться.
— Намекните ему, что ещё есть миллионы пчёл. И у них имеются жала. И ещё как бы вскользь заметьте, что Александр Николаевич как бы между прочим оговорился, что если господин Прощелыгин не перестанет лапсердачить, то его пребыванию в подвале скоро придёт конец.
Четвергов шмыгнул носом, посмотрел в кружку.
— Как она могла…
— Кто?
— А… Апраксина… Нет, я ни на что уже не претендую, но продать себя в содержанки…
— Четвергов, вы идиот?
После того как Четвергов понял, что он идиот, у него возник закономерный вопрос: