— Что же мне теперь делать?
— Пути два. Отчисляться прямо сейчас и возвращаться в деревню, или основательно, обеими руками браться за голову и начинать учиться. Отталкиваться лучше всего от жизненных целей. Которые для начала не худо бы поставить.
Несколько секунд подумав, Четвергов решительно сказал:
— Я остаюсь!
— Поддерживаю.
— Никогда больше не вернусь в подвал.
— Завтра же вернётесь и будете вести себя как ни в чём не бывало.
— Простите, зачем⁈
— Вы будете моим осведомителем. Мне очень интересно знать, что поделывают гомункулы и чем дышит Прощелыгин. А также о настроениях среди посещающих подвал студентов.
Кунгурцева ворчала на меня уже в постоянном режиме. Ей не нравилось, что к револьверному студенту не применили никаких санкций; не нравилось, что в подвале продолжает твориться невесть что; не нравилось, что в академию как к себе домой ходят полицейские.
— Полицейские? — озадачился я.
— Вот, полюбуйтесь! — Кунгурцева открыла дверь и позволила войти смущённому сражу порядка.
Он теребил в руках зимнего ещё образца шапку, боялся Кунгурцеву, но, увидев меня, нашёл-таки силы пролепетать, что Фадей Фадеевич сильно просют.
— У меня уже складывается впечатление, что вся эта академия построена вокруг вас исключительно ради вашего развлечения, Александр Николаевич! Вы не подумайте, будто я возмущаюсь — я завидую!
— Мы всё решим, — пообещал я и поспешил вслед за полицейским. Сам Фадей Фадеевич просит, наверняка что-то архиважное!
На первого встречного студента с горшком в руках я не обратил внимания. Наверное, сказалось иномирное происхождение. Дома-то студент с цветочным горшком ничего особенного собой не являет. Мало ли, зашёл на кафедру двойку исправить, а там как раз по чудесному стечению обстоятельств надо цветок в другой кабинет перенести.
Но здесь-то так не принято! Или устроенный с моей подачи субботник уже изменил всё раз и навсегда? И скоро будут пионеры с октябрятами, коммунистическая партия и пятилетка в три года?
Но потом мне встретился ещё один студент с горшком. Я присмотрелся, и у меня дёрнулся глаз. Цветка в горшке не было. Из чёрной земли торчал деревянный крестик, на котором было что-то написано.
— Боря, — остановил я следующего студента. — То есть, господин Муратов. Это что такое?
— Это? — Боря поднял свой горшок повыше. — Это, Александр Николаевич, моего одногруппника. Ему на первой лекции нехорошо сделалось, и он в общежитие убежал, а это оставил, вот я и маюсь.
— Весьма с вашей стороны благородно, однако я пытаюсь постигнуть сакральный смысл.
— А нет никакого смысла. Просто все, кто ходит в подвал, теперь носят такие вот горшки. Друга моего, должно быть, выгонят из поэтического кружка, если узнают…
Я прочитал надпись на кресте.
— Вашего друга зовут Юрий Громов?
— Да, всё верно.
— Чёрт знает что. Это уже через край, Кунгурцева меня на дыбе растянет… Ладно, принял, дольше медлить нельзя.
В кабинете Фадея Фадеевича стоял продолговатый ящик, заставивший меня испытать нехорошие ассоциации. Должно быть, тени этих ассоциаций отобразились у меня на лице, потому как Жидкий засмеялся и сказал:
— Не переживайте, Александр Николаевич, не гроб. Это из Москвы прислали улики по делу Черёмухова.
Фадей Фадеевич снял крышку с ящика, и я присвистнул.
Аккуратно уложенные, корешок к корешку, ящик заполняли книги. Да не просто книги. Корешки были яркими, разноцветными, глянцевыми и совершенно никак не вписывающимися в окружающую реальность.
— Бога-а-ато…
— Не то слово. Их ещё пять таких ящиков.
— Немыслимо. Что ж, всё это требует экспертизы, и всё это необходимо как можно скорее доставить ко мне домой. Придётся работать сверхурочно.
Танька с большим подозрением отнеслась, когда я завязал ей глаза и повёл вверх по лестнице.
— Саша, если там будет толпа народа с криками и праздником — я расстроюсь!
— А уж я-то как расстроюсь.
— Что ты задумал?
— Сюрприз.
— Почему мне страшно⁈
— От неизвестности, дорогая, от неизвестности. Ну, всё. Готова? Снимаю!
И я сдёрнул с неё шёлковую повязку.
Несколько секунд Танька стояла молча и с недоумением моргала. Потом приспособилась к свету свечей (всё же успели мы привыкнуть к ярким алмазам) и тихонько вскрикнула, поднеся к губам ладони.
— Это чудо⁈
— Нет, это уголовка…
Все наши стеллажи были заполнены книгами, в два ряда. Танька подошла к одному, скользнула пальцами по корешкам. Переместилась к другому стеллажу и сделала забавную попытку его обнять.