— Что ж, думаю, тут вы можете не волноваться.
— М-м-м? — покосился я на собеседницу.
Кунгурцева взяла со стола сегодняшнее «Лезвие слова», открыла нужную страницу и подала мне.
Я прочитал:
«Плагиатор Кузнецов освобождён, обвинения сняты! Скоропалительный и жестокий арест господина Кузнецова казался абсолютно справедливым, однако благодаря известному меценату Зиновьеву удалось найти смягчающие обстоятельства. Поскольку сам господин Кузнецов не мог быть причастен к процессу добывания книг, а правообладателей, по сути, не существует, ему нельзя вменить в вину практически ничего. Все тиражи книг издательства господина Кузнецова, разумеется, изъяты из продажи. Сам он освобождён под залог. В суде будет решаться только вопрос о штрафе».
— Меценат Зиновьев, — хмыкнул я. — Ну и… ну и флаг ему в руки, барабан на шею.
Я тогда наивно подумал, что более эта история меня не коснётся.
Однако она коснулась, да ещё как! Тем же вечером. Остаток дня вообще был довольно хлопотным. Я спустился в подвал и обнаружил там нескольких студентов, лелееющих горшки с крестами. Среди них сидел и грустный Четвергов, которому явно очень хотелось свинтить, но он мужественно нёс вахту, не думая о секундах свысока. Он, как и все прочие, лелеял горшок с крестом, но смотрел на него косо, с плохо скрываемой неприязнью, как смотрел бы на писаную торбу умный человек, вынужденный с нею носиться. Студенты сидели на матах и слушали вдохновенную проповедь Прощелыгина, который вопил:
— Никогда! Никогда вам не сравниться со мной, дамы и господа, нет! И пытаясь подражать мне в манере речи, таская эти дурацкие горшки, вы не приближаетесь ко мне, а отдаляетесь! Я никогда не подражал никому, вы слышите? Никогда! Моя боль была лишь моей; моя тьма обнимала меня одного, пока вы не заполнили её своими презренными смердящими телами! Зачем вы ко мне жмётесь так, будто я могу развеять ваше одиночество⁈ Вы живая пародия на всё, чему я учу, жалкая при том! Вы с моего голоса источаете фальшивое презрение к детям света, наивно резвящимся в лучах его, но вы же сами — не что иное как те же дети света! Вы не можете остаться наедине с тьмой, вы боитесь заглянуть ей в глаза! Вы обложили себя светильниками и держитесь за меня, как телята за хвост матки!
Меня озадачила «матка» и держащиеся за её хвост телята, но я решил, что просто ничего не понимаю в сельскохозяйственных мемах и выкинул это из головы. Тем более что с паствой наметился диалог. Один из студентов вскочил и дрожащим от волнения голосом закричал:
— Господин Прощелыгин прав, совершенно прав! Нам далеко до полноценного принятия тьмы! Это очень легко — ограничиться лишь внешними атрибутами. Он хочет сказать, что нам нужно изменить самые наши жизни! Впустить в них тьму и гордо отвернуться от света! А потому, дамы и господа, я прошу вас выслушать моё стихотворение, посвящённое мраку безысхо…
— Нет! — заорал брызгая слюной Акакий. — Нет, нет и нет! Я презираю вас, я отвергаю вас! Я плюю в ваши лица! Вы думаете, мне нужен сей презренный горшок? Плевать мне и на него!
С этими словами Прощелыгин поднял горшок над головой и что есть силы грохнул его об пол. Горшок взорвался. Земля разлетелась по подвалу. Студенты издали дружное «Ах!..» — и вскочили.
— Видели⁈ — Прощелыгин указал на кусочек листа алоэ, торчащий из кучки земли. — Видели⁈ Он ничего не значит! Моя могила — в моём сердце!
— Моя могила — в моём сердце, — сказала с придыханием девушка, стоявшая рядом с Четверговым, и швырнула на пол свой горшок.
— Моя могила — в моём сердце! — выдохнул парень, которому не дали прочитать стишок о мраке безысходности — и ещё один горшок разлетелся вдребезги.
— Моя могила в моём сердце, — без энтузиазма, голосом автоматического информатора, сообщил миру Четвергов и присовокупил свой горшок к увлекательному флешмобу.
— Моя могила в моём сердце! Моя могила в моём сердце! — загремел уже целый хор, и мерный грохот разбивающихся глиняных горшков служил жутким аккомпанементом этому жуткому речитативу. И партией солирующего инструмента наложился визг Прощелыгина:
— Нет! Вы идиоты, и я вас презираю-у-у-у!
Апофеозом же выступило неожиданное явление бога из машины. Меня, зачарованного композицией, потрогали за плечо. Обернувшись, я увидел знакомое лицо санитара из психиатрической клиники, Парфена Скамейкина. Обернувшись ещё, заметил другое лицо, незнакомое, но, очевидно, тоже принадлежащее санитару. На этот вывод тонко намекала рубаха с длинными рукавами, каковую тот уже держал наготове, в развёрнутом состоянии.