— Миллионы глупцов. Вам дана жизнь. Для вас светит солнце. Так резвитесь в его лучах, как…
— Во-о-от! Узнаю старину Прощелыгина! Больше задора, таким вы нам полюбились, таким вы нам и нужны. Сконцентрируйтесь на выздоровлении. Я вам, вот, принёс…
Акакий с ненавистью посмотрел на авоську с апельсинами. Наверное, апельсины ассоциировались у него с солнцем, в лучах которого он не желал резвиться по причине презрения. Я же понятия не имел, зачем обязательно нужно приносить именно апельсины. Просто приносил, и всё тут. Будем считать это ритуалом.
— А это что? — подцепил Акакий пальцем корешок лежащей сверху книги.
— Это акт моего доверия к вам, этакий символический жест. Книга, которую нельзя читать никому. Она под запретом. Татьяне не понравилось, на её вкус слишком наивно, неправдоподобно, да и тема любви раскрывается весьма слабо, но мне почему-то показалось, что вам придётся по сердцу.
— Я презираю художественную литературу.
— Ну так прочитайте, чтобы доказать, что ваше презрение обосновано. Повторюсь: никто не должен знать, иначе у меня будут неприятности. Сумеете спрятать?
— Сумею, — вздохнул Прощелыгин в третий раз, и тут уж я не выдержал — попрощался. Невозможно находиться в одном помещении с человеком, который столь безутешно вздыхает.
С точки зрения населения Белодолска, над моей головой сгущались тёмные тучи. Земля уходила у меня из-под ног. Я терял сон и аппетит, злоупотреблял спиртным, жестоко бил жену, после чего, рыдая, полночи молился, стоя на коленях перед образами, подобно отцу нашего великого императора, да продлятся вечность его дни на троне.
Обо всём этом я с удивлением узнал от Татьяны. Она однажды вернулась домой из гимназии в глубокой задумчивости и сказала:
— Саша, помнишь ту учительницу, которая заваливала двойками Дарину, а потом стала добрая?
— Смутно, — солгал я.
Я хорошо запомнил женщину с лицом Ганнибала Лектера, которой мы показывали «призрак» Даринки, но Таньке про это было знать ни к чему.
— Она сегодня со мной была невероятно добра, обходительна, и, что самое ужасное, разговорчива.
— Почитать не удалось?
— Не удалось. Зато выяснилось, что мне все чрезвычайно сочувствуют.
— ?
— Почему-то все думают, что ты меня бьёшь.
— А я бью?
— Саша!
— Ну что? Вдруг у меня провалы в памяти. Я же не помню…
— Нет у тебя никаких провалов.
— Главное господину Жидкому так не скажи. А то последнее смягчающее обстоятельство исчезнет…
— Что-то странное происходит, Саша, я ничего не понимаю, и…
— Ладно, ладно, понял: тихий вечер в библиотеке.
— Я тебя так люблю, ты меня так понимаешь!
— Но сначала ужин!
— Фр!
— Я тебя так люблю, ты так смешно фыркаешь.
— Фр!!!
Следующий звоночек прозвенел, когда я выбрался в клуб, почувствовав, что закисаю меж работой и домом совершенно. Там я сразу же напоролся на сочувствующий взгляд Аляльева старшего.
— Как вы, Александр Николаевич?
— В целом, прекрасно, Кирилл Тимофеевич. Но, знаете, есть какое-то ощущение закукливания. Куколка прекрасна в том плане, что из неё однажды вылупится бабочка, а из меня уже вряд ли что-то вылупится, вот я и решил немного проветриться, что ли.
Сел в кресло. Сам Аляльев сидел на диванчике. Нарисовался официант с предложением напитков.
— Мне… — начал было я.
— Господину Соровскому чаю. Зелёного, — быстро среагировал Аляльев. — И мне, знаете, тоже. И ещё принесите какую-нибудь вафельку.
Записав в блокнот заказ, официант умотал, а я удивлённо посмотрел на Аляльева.
— Послушайте, что же это…
— Так будет лучше, Александр Николаевич!
— Но я хотел…
— Я знаю, чего вы хотели. Не надо.
— Что, невкусный компот сегодня?
— Понимаю ваше желание отшутиться, выйдя из неудобной ситуации. Но и вы поймите: я ваш друг.
Я ошалело поискал в чертогах своего разума каких-нибудь нейронных связей, которые сумели бы помочь в такой ситуации, и жалобно предположил:
— Несвежий, может быть?..
— Эх, Александр Николаевич… С алкоголем та беда, что он сознание меняет. Переходишь черту — а сам того не замечаешь. Смещаешь эту черту всё дальше и дальше. И вовсе не делаешь никаких выводов о том, что все твои беды именно из-за алкоголя.
— Действительно?
— Натуральнейшим образом да!
— Хм… Ну, мы уже боролись с некоторыми веществами и не без успеха… Нет, не возьму греха на душу. В конце-то концов, есть люди, философия, мировоззрение и образ жизни которых находятся в прямой зависимости… Я искреннейшим образом полагаю, что взрослый человек имеет право сам решать, что именно из дозволенных законом продуктов вводить в организм.