— Что ж за день-то такой! — всплеснул я руками. — Зашёл, называется, в клуб душой отдохнуть.
Глава 41
Cui bono?
Я не относился ко всей этой газетной истории серьёзно до тех пор, пока она не начала набирать нешуточные обороты. А именно: однажды прекрасным весенним днём, когда уже всё, что могло растаять, растаяло и утекло восвояси, высохли дороги, засияло яркое солнце, лишь иногда перемежающееся дождями и намекающее на чудесное лето, на моё занятие по магии мельчайших частиц пришло три человека.
— Акопова, Вознесенская, Муратов, — отметил я в журнале. — Потрудитесь, пожалуйста, объяснить своё присутствие на моём занятии.
Студенты удивлённо переглянулись. Вознесенская подняла руку.
— Слушаю вас, Стефания Порфирьевна.
— Вы хотели спросить, почему отсутствуют все остальные?
— Нет, Стефания Порфирьевна. Когда что-то делает большинство, сие признаётся нормой, и спрос идёт с тех, кто делает другое, а следовательно, противопоставляет себя обществу. Что вы такое задумали? Переворот? Революция? Против государя нашего императора злоумышляете, да продлятся вечность его дни на троне⁈
Все трое одновременно перекрестились, глядя на меня с ужасом. А я и правда насторожился. Потому как хватит уже с меня революционных настроений.
Та история с подвалом, к слову сказать, так и завершилась с пленением Прощелыгина, которое парализовало низы, и низы не захотели. А верхи, осознав собственную малочисленность и приближающуюся сессию, не смогли.
Ко мне, впрочем, приходил возмущённый Леонов, с которого, собственно говоря, всё началось, и обильно разглагольствовал, заодно приоткрыв свою версию всем известных событий.
— Вы ничего не понимаете, Александр Николаевич! — кричал он, размахивая руками и бегая по моему кабинету. — Это был эксперимент!
— Вы знаете, что за такие эксперименты можно поплатиться головой?
— Ничего подобного! Гомункулы являли собою общество в миниатюре! В отличие от обычных оживленцев, они были способны к развитию.
— Да они и сейчас вполне способны.
— Мне было интересно проследить стадии их становления, и радикальные настроения были одной из них! Я диплом по ним писать думал! А вы их — во Владивосток…
И вдруг, безо всякого перехода, господин Леонов заплакал.
— Что такое? — удивился я. — Не грустите так, вы рвёте мне сердце!
— Вы ведь ничего не знаете, да? — горестно провыл Леонов.
— Я знаю многое, но не причину вашей грусти.
— Экстренный указ вышел: мораторий на любую деятельность некромантов, даже в академических рамках. Верно, где-то в Москве будут создавать подопытного гомункула и смотреть, что он такое. Замерять продолжительность жизни, пытать менталистами и прочее… Лет сто пройдёт, пока сформулируют новые правила для некромантов!
Я поёжился. И вправду, ситуация. Выходит, все, кто сегодня обладает сим благословенным даром, кто работает по специальности (век бы не знать, где, как и зачем), или пока учится, оказались перед фактом: ваш дар вне закона. Посадить мы вас, конечно, не посадим, ибо вы не виноваты в том, что обладаете даром, но и использовать его не могите.
Некроманты были редки. Некроманты были элитны. Некроманты мрачно и свысока посматривали на всех остальных магов, особенно — на спиритуалистов. И вот, в одночасье, их сбросили с пьедестала на землю.
Как с этим быть, не знал никто. Не знали некроманты, не знал государь император, не знала Елизавета Касторовна, и уж подавно не знал бедный Фёдор Игнатьевич. Который аккурат под эту новость наконец грохнул кулаком по столу и сказал: «Я устал, я ухожу». И правда ушёл. В отпуск. Вместе с Дианой Алексеевной.
Академия вздрогнула. Фёдор Игнатьевич ещё ни разу не уходил в отпуск. Ни в бытность свою деканом, ни в качестве заместителя ректора. Последний раз что-то подобное за ним замечалось, когда он ещё был юным и неопытным заведующим кафедрой, обладал любимой супругой и с умилением любовался первыми шагами маленькой Тани.
Мы с Кунгурцевой в честь этого события торжественно распили бутылку вишнёвого сока.
— Что будем делать, коллега? — спросил я, сидя на ректорском столе. — В наших руках власть!
— Технически, власть в моих руках, — поправила Кунгурцева. — Да-да, в этих тонких женских руках, на этих хрупких плечиках. И чрезмерно лапсердачить я не позволю и не надейтесь!
— Да мы немножечко же! Ну, планировали ведь.
— Я всё-таки сомневаюсь… Это может быть воспринято в штыки.
— Да ладно. Какие могут быть штыки в том, чтобы устроить день без формы?