— Принёс вторую часть.
— Не стоило беспокоиться. Давайте.
— Первую заберу.
— Заберите, мне мерзко, что я с нею соприкасался.
— Всецело вас понимаю. Ну, не буду задерживаться, дома собирается команда.
Я уже поднял руку, чтобы постучать в дверь — мол, отпустите, я же нормальный, — как послышалось покашливание. Пришлось с интересом оглянуться.
— Что, опять делаете нечто презренное? — с потрясающе равнодушным видом спросил Прощелыгин.
— Да. Про меня пошли гнусные слухи по всему городу, будем думать, как их пресечь. Лично я в успех ни на грош не верю, но друзья беспокоятся, хотят помочь. Иду навстречу…
— До меня эти слухи уже дошли.
— Ничего себе.
— Вам нужно найти источник.
— Да ясен их источник. Этот женский клуб, если не самолично одна его представительница… Трепанула языком и забыла. Кто-то услышал, ещё кому-то рассказал. А когда к первой вернулось, она подумала: «Ого, а ведь правда».
— Нет. Такие слухи быстро рождаются, быстро умирают и не приносят никакого вреда. То, что происходит с вами, кому-то выгодно. Найдите человека, который пытается вас уничтожить — и вы найдёте источник. Cui bono.
В глубокой задумчивости я покинул палату. Запирая дверь, санитар доверительно мне сказал:
— Если что, Александр Николаевич, вся психбольница на вашей стороне.
— Спасибо, я всю жизнь мечтал услышать эти слова.
— Вообще не понимаем, из-за чего, так сказать, сыр-бор. Неужто мужчине выпить нельзя в свободное от работы время! А жену пристукнуть для острастки — это ж вовсе святое дело. Оно ж как в народе говорится: бей бабу с молоду — будет баба золотом!
— По-моему, в народе говорится «молотом».
— Нет, молотом — это уже слишком. Руками! Хотите, научу, как лупить, чтоб следов не оставалось?
— Дорогой мой друг, вы переступаете черту, за которой я уже не сумею вас так называть.
— Понял. Замолчал.
— Да, это предпочтительно.
Дома уже все были в сборе. Да в каком! Я присвистнул, войдя в гостиную.
Разумеется, присутствовало всё ядро: Серебряков, Леонид, Кунгурцева, Муратов, Вознесенская и даже Акопова. Татьяна тут жила, а потому присутствовала тоже. Имелся господин Жидкий с крайне мрачным выражением лица. И, что уж вовсе было неожиданно, господин Вовк.
Он поднялся мне навстречу и кривенько улыбнулся.
— Видите, Александр Николаевич, до чего всё дошло. А ведь я предупреждал.
— Ну что я мог сделать, господин Вовк. Я не очень-то представляю, что и сейчас делать.
— Поэтому мы все здесь, — проворчал Жидкий. — Я вынужден уведомить, что на вас поступило уже три анонимных доноса. Причина всё та же: насилие над женой.
— Форменный бред, нелепая выдумка! — возмутилась Татьяна.
— Об этом не стоит и говорить, — покосился на неё Жидкий. — Я достаточно узнал господина Соровского. Представить его избивающим женщину несколько труднее, чем представить горячий снег.
— Вы, кстати, очень зря пришли, Фадей Фадеевич, — заметил Вовк. — Теперь к слухам добавится, что Александра Николаевича покрывает прокуратура.
— Полагаете, за домом следят?
— Полагаю, вы плохо понимаете, с кем мы воюем, дамы и господа. Это человек, у которого руки в крови по самые ноги. Он хочет всегда и во всём быть первым и не остановится ни перед чем. В средствах он не ограничен. Сейчас ему втемяшилось, что он хочет добиться народной любви в Белодолске. И он её добьётся!
Слово взял Серебряков:
— Господа и дамы! — провозгласил он. — Я не понимаю, что тут обсуждать, коль скоро уж дело дошло до такого. Чести господина Соровского нанесён урон. Вызвать этого Зиновьева к барьеру — и дело с концом. Так или иначе проблема решится…
— Нет, не решится, — отрезала Татьяна. — Саша погибнуть не может.
— Татьяна Фёдоровна, я вас всецелом понимаю, вы не хотите остаться вдовой. Но вы должны понять, что существуют вещи более высокого порядка. Честь — это то, на чём стоит наше государство, то, благодаря чему человек имеет право называться человеком. И опасность умереть не должна…
— Вадим Игоревич, оставьте, пожалуйста, я имела в виду совершенно не это. Дайте револьвер, я знаю, он у вас всегда при себе.
— Прошу вас, а за…
Танька не дала ему договорить. Она навела ствол на меня и спустила курок. Грянул выстрел, все одновременно завопили и вскочили.
— Всё так, — сказала Диль, перебрасывая с ладошки на ладошку остывающую пулю. — Я ни при каких обстоятельствах не позволю хозяину погибнуть, а значит, ни по каким правилам он не может участвовать в дуэлях. Это было бы бесчестно.