— Да, хозяин?
— Я не знаю, как ты это сделаешь, но отныне твоя задача охранять и охранять самым тщательным образом Таньку и Даринку. Я постараюсь дёргать тебя как можно меньше.
— Поняла, хозяин.
— И выше нос! Никто пока не умер. Ну, из основного состава как минимум.
— Я всё ещё тяжело переживаю ту глубину своего падения…
— Ой, да брось ты! Всем было восемнадцать лет. Если из-за такой ерунды себе неделями душу грызть — от неё вовсе ничего не останется. Или ты его любишь?
— Нет! Как ты мог такое подумать⁈ Я — фамильяр, я не могу любить!
— Но меня ты любишь.
— Тебя — да, но как хозяина…
— Вот тебе хозяин приказал жену с ребёнком охранять — а ты чем занимаешься?
Диль безмолвно исчезла. Я кивнул и пошёл на службу.
Вообще-то я шёл на занятие с твёрдой уверенностью, что там опять будут всего три человека, и мы дивно попинаем балду. Однако когда я вошёл, то, помимо этих трёх — гордо сидящих — обнаружил и весь остальной курс. Они пребывали в позе атха-мукха-вирасаны, если вам это о чём-нибудь говорит. Если же вы не разбираетесь в индийской культуре, то они распростёрлись предо мною ниц.
— Простите нас, Александр Николаевич! — послышался чей-то сдавленный писк. — Мы не знаем, почему так поступили!
— Ну, зато я знаю. Вы, это… Поднимайтесь. Сейчас по закону подлости зайдёт… Ну вот, здравствуйте, Анна Савельевна.
Кунгурцева окинула взором поднимающихся с колен студентов и студенток, кивнула, будто бы именно так всё и планировалось, и ретировалась, бросив напоследок: «Александр Николаевич, зайдите ко мне после третьего занятия».
Глава 45
Кот и фантики
После третьего занятия я зашёл к Кунгурцевой. Сначала сунулся в её непосредственный кабинет, однако Янина Лобзиковна меня переориентировала, и я вошёл в кабинет Фёдора Игнатьевича.
— Захватываете пространство? Одобряю, одобряю. Тоже, знаете ли, люблю эту стратегию.
— Вовсе даже ничего и не захватываю, а просто когда люди приходят по вопросу к ректору, то им привычнее…
— Да-да, я понимаю: всё ради людей, конечно же.
— Знаете, Александр Николаевич! Вот, знаете! Знаете, я рада, что у вас получилось восстановить контакт с учениками. Я хотела сказать, что к ним нужно построже отнестись после такого вопиющего неуважения к фигуре учителя, однако увидев, как они вам кланяются, поняла, что это уже излишне. Редкостное единодушие. Кажется, как будто бы они, как Фёдор Игнатьевич в том году, под воздействием зелья пребывали… Но это маловероятно.
Кунгурцева была почти права. В том смысле, что ученики находились под воздействием магии, этот вопрос мы с торрелем обкатали. А ещё у Зиновьева не было такого торреля, это я тоже узнал от своего волчка. Видимо, Килька умом и сообразительностью сильно уступает Диль, а может, я более талантливый руководитель. Да чего там скромничать: оба фактора очень удачно сошлись.
У Зиновьева не было вообще никаких технических средств для прикидывания расхода Мережковских на магию Ананке. Он действовал наобум. Следовательно, исполняя какую-нибудь свою хотелку, мог запросто окочуриться, но — рисковал. Это вселяло некоторое уважение, однако главным образом давало информацию.
Вот она, ключевая разница между мною и Серебряковым. Вадим Игоревич заточен на стремительную атаку, он вполне способен определить фигуру антагониста и вызвать его на дуэль. Я же умею играть долго, нудно. Собирать информацию по крупицам, копить микропреимущества и в нужный момент сыграть неожиданно и так, что противник ахнет и сядет в лужу, что, собственно, и является основной нашей целью.
Кунгурцевой я этого всего сказать, разумеется, не мог, а потому ограничился нейтральным:
— Да ладно, забыли. Они вернулись и раскаялись, что ещё надо…
— Согласна. Однако вызвала я вас всё же не для этого, есть другая причина.
Кунгурцева взяла со стола бумаженцию официального вида и протянула мне.
— Это что?
— Это, полагаю, очередная ваша головная боль. Вы когда господина Прощелыгина до нормального размера довели, показания давали?
— Разумеется. И я, и Муратов, и Серебряков, да и сам Прощелыгин. Там, видите ли, какая история получилась! Если разобраться, мороз по коже. Прощелыгин же сразу не расколдовался. Он пришёл в себя где-то… в небытии. И провёл там по нашим меркам несколько часов. А там, в небытии, у него часов не было, и он, по его словам, даже уверился, что всю жизнь так и было. Другой бы с ума сошёл, но Акакий у нас е… Эм… невменько со стажем, потому как-то выдюжил, несмотря на то, что ни дыхания не было, ни сердцебиения, ни даже возможности двигаться. А потом внезапно его в кухню к нам и перекинуло, почему — он сам не понял.