— В эту пятницу.
— Если с Татьяной приду?
— Будет только хорошо.
— А с ребёнком можно?
— А вы разве уже?..
— Нет, но у нас прототип есть.
Даринку я пока, от греха, к родителям отпускать не собирался на выходные.
— Что ж, берите свой прототип.
— Главное не акцентируйтесь на том, что вы пытались посадить её отца и брата.
— Н-да… Я постараюсь. Кстати говоря, вам этот Черёмухов не попадался?
— Мне? Нет. Его вроде Зиновьев забрал.
— Забрал-то забрал, но ведь не съел же он его потом. Как в воду канул человек. А ему, между прочим, отмечаться надо. Его ведь не просто так выпустили, суд будет в любом случае. Не хотелось бы с этим Зиновьевым цапаться по мелочам, но он со мной вовсе не разговаривает. Так что объявлять Черёмухова в розыск придётся.
— Объявляйте, интересно, что ещё с этой ветки получится выжать.
— А кто это с вами?
— Анастасия Анатольевна Чарыгина, домработница.
— Чар… Чарыгина⁈ Анастасия Анатольевна? Из тех самых?..
— Тс! Тише, Фадей Фадеевич, неприлично.
— Какие уж тут приличия! Вы, Анастасия Анатольевна, знаете, что все ваши подруги сбежали из барака, как только услышали о несчастье, постигшем Зиновьева, вернулись в изначальный бордель и забаррикадировались там?
— Н-нет, я не слышала…
— Уже несколько часов осада идёт.
— Зачем? — спросил я.
— Что значит, «зачем»? Александр Николаевич, вы меня слышите вообще?
— Слышу. Проститутки забаррикадировались в борделе. Осада зачем? Ваши сотрудники не могут смириться с временно закрытым борделем?
Жидкий сверкнул на меня безжалостным взглядом.
— Ничего вы не понимаете, Александр Николаевич. Жду вас в пятницу! С женой и прототипом.
— Сказал — как на допрос вызвал, — прокомментировал я, глядя в спину уходящему прокурору.
— Александр Николаевич, но всё-таки, правда, зачем мы здесь?
— Ну я же вам сказал.
— О Господи…
С дежурной медсестрой пришлось пободаться. Не хотела пускать.
— И что, что вы аристократ? Не положено! Этак если каждый будет ходить…
— Безобразие будет, понимаю вас, но мы с господином Зиновьевым очень близки.
— Родственники ещё, скажите!
— Не родственники. Но я — первый лучший гражданин Белодолска, а он — второй. Как нам говорит народная мудрость? Между первой и второй перерывчик небольшой. Следовательно — близки невероятно. Это и математически очень хорошо видно!
Почему и что именно убедило немолодую женщину с завитыми волосами — не знаю. Но она хмыкнула, улыбнулась, махнула рукой и сказала, куда идти. Я в награду оставил на посту сумку с одеждой — сторожить.
Мы поднялись на второй этаж. Там, у дверей палаты, на лавочке внезапно обнаружили Кильку. Не снимая зелёной ушанки, он сидел, сцепив пальцы перед собой, и обильно нервничал ногами по полу. Настя потянула меня за локоть и театральным шёпотом крикнула в ухо:
— Это он!
— Да вижу.
Килька встрепенулся. Он до такой степени волновался за хозяина, что даже не почувствовал моего приближения. Взгляд сделался растерянным моментально. Ни по какому сценарию я сюда не должен был прийти. А я пришёл. И что со мной, спрашивается, делать? Хозяин, надо полагать, инструкций не оставил.
— Доброго дня, — наклонил я голову.
— Что вам нужно⁈
— Господина Зиновьева повидать. Я слышал, он не в шутку занемог.
— Он не хочет вас видеть.
— А вы его спрашивали?
— Н-нет, но…
— Так спросите. Может быть, он буквально жаждет меня видеть, а вы препятствуете.
Килька метнул настороженный взгляд на Настю и шмыгнул в палату. Вскоре вернулся.
— Войдите, только один!
— Тут неувязочка: я эту даму одну, без охраны, не оставлю.
— Вы мне не доверяете?
— Абсолютно не доверяю, даже мысли такой не было, чтобы доверять.
— Я могу дать честное слово!
— Мой фамильяр тоже может дать честное слово, а потом обмануть, если я так прикажу.
— Вы подозреваете моего хозяина в бесчестии⁈
— Я прекрасно знаю о бесчестии твоего хозяина, Килька. Не делай мне мозги. Мы зайдём вдвоём и вдвоём выйдем.
— Хор-р-рошо, — прорычал сквозь зубы Килька и открыл перед нами дверь.
Палата такая, наверное, называлась люксовой. Огромная, хорошо проветренная, с уютными занавесками, и посередине всего одна кровать. На которой и лежал…
Я, не удержавшись, присвистнул.
— Эк вас, уважаемый, жизнь-то скрутила…
Зиновьева я бы не узнал, если бы не знал, что это он. На меня смотрела натуральная мумия, сухая, с выпадающими волосами. Одна рука, лежащая поверх одеяла, напоминала руку скелета, лишь для виду обтянутую кожей. Лицо было ничем не лучше. Живыми казались только глаза, глядящие на меня с ненавистью, прятать которую за холодной вежливостью мумия уже не могла.