— Фёдор Игнатьевич убьёт меня, — сказала обречённым голосом Кунгурцева.
— Да бросьте вы. Почему бы.
— Александр Николаевич, вы меня уничтожили.
— Анна Савельевна, зачем вы так скучно рассуждаете? Это об-сер-ва-то-ри-я! Разве вы не понимаете? И если зайти туда, внутрь, между прочим, упасть будет крайне сложно. Никто и не упадёт, я думаю.
— И что, вы собираетесь устроить сюда паломничество студентов⁈
— М-м-м… На самом деле, нет. Я бы сначала поиграл сам, с друзьями вроде вас и прочих — ну, вы их знаете. А потом, когда нам наскучит…
— Уберёте это?
— Нет! Ну что вы, как можно — этакую громадину. На самом деле я подумывал о том, что не дурно было бы нам в академии открыть кафедру астрологии. А то на Побережной есть, а у нас — фигу с маслом. Ну нехорошо это. Неправильно. Болит у меня душа…
— Да эта ваша постройка никаким нормам не соответствует!
— Что значит, не соответствует? Ещё как! Я Диль промпт… В смысле, приказ отдал, чтобы проект соответствовал всему, чему только можно. Что вы на меня так странно смотрите? Я разве первый день на свете живу? Прекрасно знаю, что с телескопом бы меня отсюда рано или поздно выгнали. Есть такой нерушимый принцип: хочешь сделать себе хорошо — сделай всем хорошо. Тогда ломать не будут.
Принцип этот, правда, работал исключительно в этом мире, в моём родном не работал. Там сделаешь для всех — ещё повезёт, если не сядешь по итогу.
Кунгурцева начала успокаиваться. Посмотрела на купол без прежней ненависти.
— Вы могли бы согласовать это со мной!
— Мог бы, но тогда мы бы только сегодня начали. А всего вернее, вы бы меня уговорили дождаться Фёдора Игнатьевича, чтобы он решал. А тот — известный консерватор.
Судя по выражению лица Кунгурцевой, я только что озвучил задним числом возникший у неё в голове великолепный план.
— Вы — аферист и интриган!
— К вашим услугам.
— И зачем вы меня сюда приволокли утром, когда телескопы бесполезны?
— Так я же специально. Теперь вы за день перезлитесь, а вечером начнёте испытывать живейший интерес к этой афере и интриге.
Покачав головой, Кунгурцева молча протянула мне руку — мол, помогай подняться. Я помог.
— Даже не знаю, выписывать вам штраф или премию…
— Ах, да к чему эти мелкие денежные вопросы между нами! Оставьте, пустое.
— Вообще не знаю, как со всем этим быть.
— И не надо никак быть. Вернётся Фёдор Игнатьевич — пускай у него болит голова, ему полезно. Сразу, так сказать, включится в рабочий процесс, хорошая встряска. А мы с вами давайте займёмся допросом студенток.
— Минуточку! — послышался человеческий голос, даже некоторым образом знакомый.
Мы с Кунгурцевой одновременно подпрыгнули от неожиданности и начали озираться, но не обнаружили ни одной живой души. Кроме ворона.
Ворон мрачной изящной тенью спорхнул с купола на крышу метрах в четырёх от нас и произнёс:
— Александр Николаевич, вы, наверное, хотели узнать, как продвигаются дела с нашим исследованием. Отвечаю: прекрасно! Мне удалось заинтересовать кого следует, и я получил небольшой грант, освобождающий меня от необходимости нести службу и позволяющий сосредоточиться исключительно на научной деятельности. Когда приступим? Я бы приступил уже завтра. Завтра суббота, и у вас нет дел, насколько мне известно. Во сколько? В два часа дня, полагаю, вас устроит. Где? В моей лаборатории, улица Княгини Ольги, пять, это за городом, легко найдёте. Вы, наверное, хотите спросить, как я преодолел свой страх высоты, чтобы явиться вам в облике птицы. Отвечаю: я наврал, у меня нет страха высоты. Зачем я наврал? Я всегда вру людям. Так никто ничего обо мне наверняка не знает, и я остаюсь неуязвимым. Полагаю, у вас должны были закончиться вопросы. До завтра.
И ворон улетел, не дав мне вставить ни единого слова.
— Ну что за человек такой… — вздохнул я.
— Это ведь Сицкий? — спросила Кунгурцева.
— Вы знаете Сицкого?
— Ах, что за чушь! Все знают Сицкого. В академических кругах, я хочу сказать. Такой чудак…
Студентки допрашивались из рук вон плохо. Каждая, увидев меня, краснела и начинала плакать. У меня сердце кровью обливалось, на них глядючи. Хотелось утешить, сказать: «Вы не виноваты, это всё подлая магия Ананке». Но не мог я такого сказать, ибо пока ещё не был слабоумен, в отличие от дорогого нашего господина Зиновьева.
На каждую — каждую! — из пяти студенток уходило полчаса. Но зато через два с половиной часа я получил подтверждение своим подозрениям.