— Да я к этому вообще никакого отношения не имею. Газетой управляет Иннокентий Смирнов, а деньги на учреждение дала госпожа Соровская…
— Александр Николаевич, ну мыслимо ли, чтобы никто не знал, что вы, именно вы были идейным вдохновителем! Если бы вы только знали, как много для меня значит знакомство с вами! Не подумайте! Речь не о том, чтобы обзавестись какими-то связями. Нет! Просто вы так много сделали для страны, для города, для… для моего мужа.
Анелия схватила руку сидящего рядом Жидкого и сжала её с такой благодарностью, что Даринка икнула. По взглядам, которыми супруги Жидкие обменялись, я понял, что у этой пары всё прекрасно. Настолько, насколько вообще может быть. Несмотря на такую невероятную разницу в характерах.
— Ужин подан, — сообщила, заглянув в гостиную, служанка.
— Пойдёмте, — сказал Жидкий. — После ужина у нас с вами будет один разговор…
Анелия демонстративно закатила глаза.
— Что ж, вы же не надеялись, что мой супруг в состоянии просто пригласить друга с семьёй поужинать! Разумеется, будет деловой разговор.
— Я бы не сказал, что он деловой, Анелия.
Когда мы вышли в прихожую, я окинул взглядом россыпь закрытых дверей и спросил:
— А сколько комнат в квартире?
— Пять, — небрежно ответил Жидкий. — Не считая гостиной и столовой, разумеется.
— Ну, разумеется. Кто ж их считает.
В такой крохотной квартирке два-три человека могут, в принципе, жить вместе и даже не знать о существовании друг друга. Удобно в случае развода: разъезжаться вообще не обязательно.
Столовая напоминала торжественный зал какого-то учреждения, в котором вот-вот начнётся корпоратив или ещё чего похлеще. Я даже закрыл глаза и хорошенько тряхнул головой, чтобы избавиться от наваждения. Получилось: отпустило. И откуда такие иллюзии? Ну объективно столовая не больше нашей, а пожалуй, что даже и меньше. Может быть, из-за белоснежных стен и таких же штор на окнах, из-за белой скатерти, напоминающей больничную простыню?..
Скатерть Даринку нешуточно напугала. По окаменевшему лицу ребёнка даже не такой проницательный физиогномист как Анелия Потаповна легко прочитал бы тягостную мысль, что сейчас ей придётся употребить все свои познания в застольном этикете по максимуму. И вторую мысль, неотрывно сопровождающую первую: «Лучше б мы дома поужинали!»
— Торжественно, — прокомментировал я. — Заранее прошу прощения.
— За что же? — удивилась Анелия Потаповна.
— Скатерть такая белоснежная — всенепременно испачкаю. Вот уже буквально сейчас вижу, как она пачкается…
— Я думаю, это не самое страшное, что может случиться с человеком, — как-то странно вздохнул Фадей Фадеевич.
Я поймал взгляд Даринки и подмигнул ей. Мелкая мне чуть заметно улыбнулась, сразу видно — полегчало.
Несмотря на чрезвычайно чопорное оформление, никаких особых яств на столе не было. Ни тебе икры красной, ни тебе икры чёрной. Множество салатиков, запечённые куриные окорочка с картофельным пюре, а в качестве альтернативы — шницель. Три графина с уже знакомым мутноватым лимонадом. В целом, всё это напоминало традиционное семейное новогоднее застолье. И чувствовалось, что всё же хозяева так питаются не каждый день.
Танька этот момент тоже почувствовала, а может, просто сказалось воспитание: она с искреннейшим восторгом похвалила решительно всё и, разумеется, всё попробовала. Токсикоз она вроде как победила, и к ней вернулся нормальный аппетит. Похвалы пришлись по сердцу хозяевам, особенно зарделась Анелия Потаповна и пообещала всё передать кухарке.
— Я бы хотел произнести тост. — Фадей Фадеевич встал и поднял бокал с лимонадом. — Некоторое время назад я, по совершенно непонятным для меня причинам, начал испытывать к Александру Николаевичу неприязнь. Я в некий момент весь отдался этому чувству, себя не помнил. Но вдруг спросил себя: зачем, почему это чувство? Я внезапно почувствовал себя так же, как в тот день, когда очнулся лёжа в больничной палате, и мне сообщили, что Александр Николаевич спас мне жизнь. Мне сделалось стыдно и тяжело. Но в этот раз чувство было более лёгким, потому что я не успел предпринять никаких действий против моего… друга. Пусть мои слова покажутся странными. Пусть даже смешными — мне это не важно. Здесь нет людей, перед которыми я бы побоялся предстать смешным, будучи всего лишь искренним. Я хочу выпить за то, что делает нас людьми, что отличает нас от зверей. Это возможность, способность, умение и — самое главное! — желание остановиться, задаться вопросами. И усмирить неподвластное разуму буйство чувств во имя чего-то важного. Будь то дружба. Или любовь… Да, к лешему все эти рассусоливания! За любовь.