— С деньгами, — ввернула язвительная Танька.
— Ну, да, с деньгами, но главное — пожить! Жить, дамы и господа, понимаете ли, очень хочется!
— Мы понимаем.
— Я кое-чего не понимаю, — проворчал Жидкий. — Почему Зиновьев никак себя не афишировал? Насколько я услышал, это ведь именно он хотел всемирной славы. А что в итоге? На обложках имена выдуманных авторов, издательство — и то на вас, газеты о вас пишут. И даже в ходе расследования никак не вскрывается связь Зиновьева со всем этим. Я не понимаю…
Черёмухов развёл руками.
— Я делал всё так, как он говорил, и почти не задавал вопросов. Он, знаете ли, не любит вопросов. Потому как если его начать спрашивать, то зачастую вовсе рассыпаются его умопостроения. Это я с первой встречи сообразил.
— Рискну объяснить, — вздохнул я. — Литература для нашего с вами мира действительно слишком необычная, резкая, смелая, ультраупрощённая, если позволено мне будет так выразиться. План был грандиозным, но только в случае успеха. А если провал? Нет, Зиновьеву совершенно не было никакого резона связывать своё имя с анекдотической попыткой продать кучу макулатуры. Провал был бы провалом Черёмухова, а победа — победой Зиновьева.
— Но почему же тогда он вытащил этого, — презрительный жест в сторону Черёмухова, — из тюрьмы? По вашей логике, он как раз должен был либо бросить его, либо вообще убить!
— А тут, Фадей Фадеевич, другое. Если бы Черёмухов сел в лужу, разорился — Зиновьев именно так бы и сделал. Но ведь его арестовали не за то, что он печатает пошлятину, а по другому поводу. Следовательно, идея-то работает, просто возникли небольшие трудности. Которые он, опять же, разрешил, выставив себя героем лишний раз.
— А ведь вы правы, Александр Николаевич! — возбудился и подскочил Черёмухов. — Правы абсолютно! Я для него — расходный материал!
— Можно подумать, вы этого сразу же не поняли.
— Может быть, и понял, конечно, однако не в таких выражениях… Но дело не в этом! После того как он забрал меня из тюрьмы, он начал говорить совершенно иное! Он говорил, что собирается добиться отмены закона, запрещающего распространение иномирной литературы! Говорил, что сумеет это продавить, и его имя станет навеки связано с этими глобальными переменами! Он много чего говорил, я не всё понял. Там про опиум для народа, про влияние на другие державы, что-то насчёт экономического значения… В общем, как будто бы даже то, что меня поймали и разоблачили, это даже хорошо. Только он особо настаивал на том, чтобы я говорил, что мы с ним познакомились как раз в этот самый момент, когда он меня из тюрьмы забрал…
— И ведь что скверно, нам этого Зиновьева никак не прижать, — вздохнул Фадей Фадеевич. — Что у нас есть, кроме одного свидетеля? Да и тот…
Договаривать Жидкий не стал, и так все всё поняли, что свидетель у нас — такой себе. Мы же с Танькой поняли про себя ещё больше, но никому не сказали. А именно, что ничего ровным счётом правосудие с Зиновьевым не сделает. Поскольку у него не только фамильяр четвёртого ранга, но ещё и магия Ананке.
Я даже не мог привлечь к делу Елизавету Касторовну, поскольку тогда неизбежно выплывет то, что я и сам являюсь магом Ананке.
— Господин Черёмухов, а ко мне, в Белодолск, вы из каких соображений поехали?
— Так он же мне и сказал! Я ведь ему обо всём таком сразу… Он и говорит: поезжай, Сибирь нам нужна. Раз уж сами предлагают. Вот я и… Но теперь, Александр Николаевич, я вам так скажу: мне уже никаких денег не надо. Вы меня, пожалуйста, уж или на каторгу куда, или хоть куда. Но чтобы этого дьявола больше не видеть! На всё готов! Решительно на любые жертвы! Душа, знаете, дороже жизни. Душу сохранить хочу, Александр Николаевич. Спасите вы меня, грешного!
И под всеобщими удивлёнными взорами Черёмухов рухнул передо мной на колени, стукнулся головой о ковёр и возрыдал.
Глава 51
Настоящая наука
Господин Жидкий втайне лелеял надежду, что по результатам моего визита Черёмухов его как-нибудь покинет. Пассажир был крайне обременительным и даже в такого размера квартире умудрялся создавать неудобства. Часы он уронил при мне в качестве бесплатного ознакомительного фрагмента своих чудесных способностей. А вообще, обычно имел обыкновение действовать ночами.