Вообще, замечаю такую вещь: как только я играю не по своим правилам, так мне сразу же не нравится. Следует сделать отсюда вывод: к удавам чужие правила. В конце-то концов, я — взрослый, самодостаточный человек! Нужен мне этот Сицкий тридцать раз. Мир бездну времени существовал без умения перемещаться в пространстве мгновенным образом — глядишь, и ещё столько же простоит. Меня, между прочим, всё устраивает! Хотя конкретно сейчас я и не отказался бы переместиться в пространстве мгновенно, но подумаешь, мелочи жизни!
С даринкиными родителями, кстати, тоже песня. Весна уже вовсю началась, а значит, что? Значит, скоро нужно пахать. Пахать — это лошади. Ну, или быки… Корова нужна — совершенно точно, жить в деревне без коровы — это и не жить вовсе, то я в какой-то книжке читал, значит, правда. Этим заниматься нужно, деньги вкладывать, Диль гонять. А у меня, между прочим, в больнице этот чёртов Зиновьев валяется, и любое отвлечение Диль — это риск для Таньки и Даринки! Иными словами: головняков куча! Так что решено: Сицкого вычёркиваю. Полагаю, у него не должно будет остаться вопросов.
Когда я вышел к дороге, как раз подъехал извозчик.
— Ну вы, барин, чудите! — радостно воскликнул он. — Куда едем-то?
— В психиатрическую.
— Как прикажете! — не удивился извозчик.
Складывается впечатление, что белодолских извозчиков я уже никогда и ничем не смогу удивить…
Акакий Прощелыгин встретил меня необычайно ясным взором и ледяным спокойствием. Как только мы с ним обменялись рукопожатиями, он сказал:
— Мне жаль.
— Чего именно?
— Мне жаль, что мою жизнь не осветила такая трагическая любовь, о которой я бы вспоминал перед смертью. Этот крохотный штришок изрядно украсил бы мой образ, но — увы. Работать приходится с тем, что есть. Я готов возглавить кафедру зельеварения.
— Нет-нет-нет, погодите, я вам предлагал лишь гипотетическую возможность преподавания…
— Я. Готов. Возглавить. Кафедру. Зельеварения.
Мне осталось только отступить перед такой свирепой решимостью.
Глава 52
Возвращение Федора Игнатьевича
Когда меня вызвала к себе Анна Савельевна, я не предвкушал ничего плохого. Шёл как к старому другу, ни о чём дурном не думал вовсе. Однако услышав из-за двери сухое: «Пусть войдёт», самую малость напрягся.
— Вы можете… — вышла Янина Лобзиковна.
— Могу, могу…
Анна Савельевна указала мне на стул для посетителей. В трагическом молчании я закрыл дверь, подошёл и сел на указанное место. Кунгурцева смотрела на меня. Я, за неимением лучшего объекта для наблюдений, смотрел на Кунгурцеву. Пауза тянулась и тянулась.
Не отрывая взгляда от высшего начальства, я вынул из портфеля книгу (приказ явиться застал меня буквально в вестибюле внизу, как только я пришёл на службу) и открыл её на заложенной странице. Свежее дуновеньице, попаданка в мачеху Золушки, вот это, как говорится, поворот. Без моей экспертизы никак не обойтись.
Я не моргнул. Я опустил взгляд в страницу и начал читать выдающийся образец современной прозы из моего мира. Кстати говоря, теперь, спустя почти два года после моего триумфального переселения, я обнаружил, что, читая эти незамысловатые тексты, удовлетворяю назревшую было тенденцию к ностальгии. Чувство странное, презренное. Но удовлетворять-то его как-то надо. А то останется неудовлетворённым и отравит мне жизнь.
Анна Савельевна не шевельнулась. Я безо всяких угрызений совести дочитал страницу, перевернул и хмыкнул, выражая некоторую степень веселья от описываемых событий.
— Александр Николаевич, вы издеваетесь⁈
— Нет, Анна Савельевна, читаю.
— Я вас к себе вызвала!
— Ведаю то. И явился незамедлительно. Но, поскольку разговор вы так и не начали, я и решил не терять времени даром.
— Это… Это уже даже не хамство, а нечто за пределами.
— «За пределами хамства». Хорошее название. В меру романтическое и интригующее. Мне нравится. А давайте книжку писать? У меня скоро издательство будет…
Насчёт издательства я с Серебряковыми поговорил. Так уж вышло, что с обоими двумя сразу: матушкой и сыном. Матушка сидела в кресле, сын ходил по гостиной нервными шагами. Я так понял, что они ещё не до конца примирились после того как матушка заколдовала принцессу Парвати и едва не спровадила её из Белодолска.
— Ах, Александр Николаевич, — поморщилась госпожа Серебрякова, — ваша газета пока что никаких денег не приносит, правда, и не просит, конечно…
— Будем выпускать журнал, — резко сказал Вадим Игоревич.