— Дорогой мой! Я была бы весьма признательна, если бы ты позволил мне самой вести свои дела. Я пока ещё в здравом уме.
— Ведите свои дела, нисколечко вам в этом не препятствую. А журнал профинансирую я, вот и всё.
— Это бессмыслица! Один и тот же человек будет заниматься газетой и журналом.
— Что из того? Вы ведь его не купили себе в безраздельное пользование.
— Вадим!
— Да, матушка, что? Вы только что изволили сказать, что газета вас в финансовом плане разочаровывает, а тут — новые расходы. Которые вас не коснутся, я их всецело беру на себя.
В общем, ссора была. Высоконравственная, очень культурная, но — ссора. Победителем из неё вышел Вадим Игоревич и немедленно начал иметь контакты с Кешей. Я ожидал, что самое позднее к маю выйдет первый выпуск и был преисполнен оптимизма.
Однако Кунгурцева почему-то моего восторга не разделяла. Напротив, она казалась чем-то чрезвычайно озабоченной. И как будто бы виной тому был не кто иной, как я…
— Александр Николаевич, объясните, пожалуйста, почему Акакий Прощелыгин стал главой кафедры зельеварения⁈ Как такое вообще могло случиться? Он же до недавних пор был пациентом психиатрической клиники! По решению суда!
— Ну, ну, Анна Савельевна… У вас тут сразу несколько неточностей. Во-первых, пациентом он был не по решению суда, нет. Его, строго говоря, не судили. После той истории с Назимовым всем было, мягко говоря, не до Прощелыгина. А в психиатрической клинике он действительно лежал, с психозом и мегаломанией. От коих фрагментарно вылечился и вот, теперь вернулся в общество так называемых здоровых людей…
— Я пообщалась с ним две минуты. Нисколько он не вылечился!
— Анна Савельевна, из нас двоих только кто-то один профессионал в психиатрических делах, и это не вы. Нельзя ставить диагнозы на основании двухминутного общения!
— Три минуты с таким человеком — это уже слишком, такого не пожелаешь даже самому злейшему врагу! Но, впрочем, вы недоговорили, из ваших слов подразумевается как будто бы ещё некоторое «во-вторых».
— Да-да, совершенно верно. Во-вторых, никакую кафедру зельеварения Прощелыгин не возглавляет. Он… думает, что возглавляет. А по факту — не возглавляет.
— Не поняла юмора совершенно.
— Да и нет тут никакого юмора. Есть кабинетик, есть табличка: «Акакий Звездомирович Прощелыгин. Заведующий кафедрой зельеварения». На этом всё.
— Я, представьте себе, догадалась, что никакой административной силы такое ваше решение иметь не может. Однако — зачем⁈
— Ему очень хотелось возглавить кафедру… Даже нет, немного не так. Он её уже возглавил в глубине души, вот так вернее. Мне нужно было всего лишь немного привести реальность в соответствие с идеальным миром…
— И вы утверждаете, что он исцелился? Вы⁈
— Ну… Вы же иллюзионист, Анна Савельевена. И в нашу первую встречу вы же говорили, что наша жизнь есмь иллюзия, как и весь мир. Если так подумать, то разве это не прекрасная и достойнейшая цель — создавать друг для друга драгоценные иллюзии? Разве девушка, сызмальства ждущая корабль с алыми парусами и плывущего на нём принца, не заслуживает этих алых парусов, скажите мне, пожалуйста?
— Акакий Прощелыгин не девушка!
— Он это принял и смирился. Примите и вы.
Анна Савельевна схватилась за голову руками.
Я её мог понять. Да, конечно, с первого взгляда в академии творилось чёрт знает что. Со второго — тоже. Мало кто бросил бы взгляд третий.
Вести об обсерватории на крыше закономерно утекли в народ, и теперь было очень трудно вытурить вечером из академии студентов и преподавателей. Не избалованные интернетом и нейросетями, они стремились наверх, на крышу, где в порядке живой очереди приникали к окулярам телескопов и, затаив дыхание, созерцали невероятные приключения космических тел в первородном вакууме.
Кунгурцева до последнего не могла толком сформулировать, что ей тут не нравится. Зато сумела, когда началось. Уже мы с Даринкой, придя полюбоваться звёздами после закрытия академии, спугнули там романтически уединившуюся парочку. Ничем таким парочка не занималась на тот момент, но звёзды уж точно их интересовали постольку-поскольку.
Порядка ради следует заметить, что парочка была прелюбопытнейшая. Она в равных пропорциях состояла из ныне не заикающейся госпожи Апраксиной и даринкиного брата, Игната.
Ну а потом понеслось. Несчастную обсерваторию превратили в место свиданий, и чем теплее становилось на улице, тем активнее она пользовалась спросом. Как я узнал из надёжных источников, среди студентов имели хождение списки на очерёдность. К сожалению, списков существовало как минимум четыре и их обладатели никак не могли договориться, чей список считать истинным. На крыше бушевали конфликты, до сих пор разрешающиеся мирным путём.