И, как будто бы этого было мало, я приволок из психиатрической лечебницы Акакия, назначив его фиктивным завкафедрой. Ну, правду сказать, нет ничего удивительного в том, что чаша терпения Кунгурцевой переполнилась. Однако всё ещё только начиналось.
— Александр Николаевич, у меня совершенно нет часов, — сказал как-то раз Акакий, придя ко мне в кабинет.
— А когда у вас день рождения?
— При чём здесь это? В декабре, допустим. Семнадцатого.
— Что ж, я подарю вам на день рождения хорошие часы. Потерпите?
— Я говорю об академических часах. У меня нет преподавания.
— А, вот вы о чём. Ну да, часов у вас действительно нет… А вы вот прямо хотите?
— Разумеется!
Я поговорил с Кунгурцевой. Та взвилась до небес.
— Александр Николаевич, это уже за гранью добра и зла! Преподавать? Ему⁈
— Да никто к нему не придёт, не волнуйтесь вы так. Вот вы, к примеру, пришли бы к Прощелыгину учиться зельеварению?
— Я бы никогда не пришла ни к Прощелыгину отдельно, ни отдельно учиться зельеварению. Неприятная наука, не люблю её совершенно.
— Ну так и давайте ему выделим какие-нибудь часы в какой-нибудь аудитории. Внесём в расписание как факультативный предмет. Собственно, зельеварение и есть факультативный предмет…
Кунгурцева уступила. У неё не было выбора. Однако мы с нею недооценили степень влияния Акакия на студентов. После той секты в подвале он не уронил авторитета, а, напротив, усугубил его. Вайб узника психиатрической клиники развевался за его плечами подобно плащу Чайлд-Гарольда. Уже на первое занятие пришло пятнадцать человек. На второе — тридцать. А потом Кунгурцева вновь вызвала меня к себе и устроила очную ставку с Геворком Антиноевичем, настоящим заведующим кафедрой настоящего зельеварения.
— Это какое-то безумие! — бушевал Геворк Антиноевич. — Чёрт знает что творится! У моих преподавателей, даже у меня — пустые аудитории! Все ходят к этому шарлатану, а к нам — только сдавать обязательные работы!
— Сдают? — спросил я.
— Что?
— Работы.
— Какое это имеет отношение⁈ Да, сдают.
— Средний балл уменьшился, увеличился, остался прежним?
— Откуда мне знать⁈
— Вы — заведующий кафедрой, вы отчётность сдаёте.
— А. Хм. Ну, да. Незначительно увеличился.
— Ну так и что вас не устраивает? Работы меньше, результаты лучше, деньги те же.
Но моя жизненная философия, такая простая и очевидная для меня, остальным представлялась антинаучным бредом. Оскорблённая гордость клокотала в нутрах преподавателей зельеварения. А Кунгурцева как будто бы стала меня побаиваться. Словно опасалась: вдруг я как-нибудь решу привести в академию Даринку поиграть в ректора. Ну, просто поиграть…
В больнице потихонечку приходил в себя Зиновьев. У меня дома уже совсем освоилась в качестве домработницы проститутка Настя. На квартире у Жидкого чах слабо приспособленный к нетворческой жизни Черёмухов. Природа зеленела, цвела и радовалась жизни. Живот Таньки ощутимо округлился, и пришлось выбирать, сказываться толстой или открывать правду. Выбрали правду.
Все чувствовали, что таймаут подходит к концу, и скоро начнётся новый этап развития основной сюжетной линии. Все готовились, копили силы. Все, кроме Акакия Прощелыгина, который ходил по академии как по своему дому с выражением каменного спокойствия на лице. Его волновало лишь одно. И, зайдя ко мне в кабинет одним прекрасным апрельским днём он поинтересовался, нельзя ли как-нибудь так сделать, чтобы он получал деньги за свою полезную деятельность.
Ко всеобщему величайшему счастью аккурат в это время из отпуска вернулся загоревший, посвежевший, похудевший и исполненный какой-то ранее неведомой внутренней силы Фёдор Игнатьевич. Он немедленно и с большой охотой приступил к исполнению служебных обязанностей. Начал с выслушивания подробного отчёта о событиях, произошедших за время его отсутствия.
Оккупировали актовый зал, собрали нечто вроде круглого стола, только без стола и сидели не кругом. На сцене стоял стол, за ним помещался обложенный бумагами Фёдор Игнатьевич. Периодически он кого-нибудь вызывал и задавал вопросы. Время от времени вопросы задавали ему.
— Александр Николаевич. — Очередь достаточно быстро дошла до меня. — Как я понимаю, вы оборудовали на крыше обсерваторию.
— Да, ваша честь.
— Не надо паясничать, умоляю. Я знаю, что вы умеете. Отвечайте по существу, никому не хочется здесь сидеть лишнего.