Как только Гнедков выпрямился, на него надели наручники. Всё это было засадой.
'Дальше, Александр Николаевич, у меня голова шла кругом. Я ничего не понимал, творился какой-то сюрреализм! Я полагал, что Старцев сдал меня полностью, что о моей безалаберности с документами уже всем известно. Но — нет! Мне предъявили обвинения исключительно в том ментальном воздействии на господина Назимова и требовали объясниться. Вы понимаете? Чтобы оправдаться, я должен был признаться в куда более страшном проступке!
Но не это меня тревожило сильнее всего. А то, что я увидел в голове Назимова, куда во время атаки сгоряча заглянул. Череда ярких картинок. Наша академия закрыта. Потом возобновляет работу со Старцевым во главе. Приходит в полнейший упадок. Старцев на коленях приползает к Назимову, а тот смеётся ему в лицо. Я понимал, что влез в грызню настоящих чудовищ, погрязших в интригах и манипуляциях. Мне было страшно. И я ничего не мог рассказать, потому что рассказывать было нечего! Что я мог предъявить? Свою неприязнь к Старцеву и мечты ректора конкурирующей академии?'
Гнедков точно знал одно: нужно действовать. Для этого необходимо выйти из застенка, в котором его держали. Для этого нужно дать какие-то объяснения. И он, гордо встав перед начальством, сказал, что увидел, как Старцев беседует с конкурирующим ректором, вспылил и накосорезил, в чём искренне раскаивается.
Здесь стоит оговориться, что мир, в котором я ныне обитаю, стоит на весьма специфическом основании. Главная ценность здесь не жизнь, не закон, не ещё какая-нибудь ерунда, но — честь. Да, у чести есть определённые контры с законом, и да, закон нередко побеждает. Но всё же то и дело возникают такие вот специфические ситуации, которые для местных жителей — нечто само собой разумеющееся. Гнедков прекрасно знал, что ему объявят строгий выговор, но — отпустят. Так и вышло. Разве можно держать взаперти благородного человека, который ценой всего встал на защиту академии? Нет, конечно. Вот и отпустили, влепив выговор и предупреждение.
А Старцев, всё дальше отходивший от концепции чести, подобного не ожидал вовсе. И когда к нему явился секундант Гнедкова с требованием сатисфакции, Семён Дмитриевич навалил изрядно кирпичей.
Как и всякий мерзавец, сделавший жизненную ставку на подковёрные интриги, он не допускал даже мысли об открытом противостоянии, и когда эта возможность открылась перед ним, он просто не знал, что ответить.
К несчастью для Старцева тут открылась дверь, и в его дом вошло без стука третье лицо — а именно Помпеева. Вошла и замерла в удивлении на пороге, почувствовав некое напряжение между мужчинами.
Тут у Старцева что-то замкнуло. Он выпрямился во весь свой немалый рост, расправил чахлые плечи и гордо сказал:
— Передайте господину Гнедкову, что я буду ждать его на рассвете, на той поляне, куда студенты ходят призывать фамильяров. Оружие — магия!
Так у не очень осведомлённой Арины Нафанаиловны возникло впечатление, будто именно Старцев вызвал Гнедкова, а не наоборот. Эта версия и ушла в люди.
Дальше происходили уж вовсе отвратительные вещи. Старцев притащился к Гнедкову ночью тайком и буквально валялся у него в ногах, мешая мольбы с угрозами. Если тщательно отфильтровать и структурировать его словесный понос, то получается вот что. Старцев незамысловато хотел жить. Дуэль могла этому помешать. Соответственно, дуэли ему не хотелось абсолютно.
У Старцева были документы, за утерю которых Гнедкова сжили бы со свету. Но проблема заключалась в том, что Старцев эти документы прочитал и понял, что его самого за знакомство с ними также сметут с лица земли и не поморщатся. На то, чтобы обнародовать документы, самому оставшись в тени, у Старцева уже не было времени. До утра он бы никак не успел. Сознавая всё это, он принёс документы Гнедкову, предлагал зарыть топор войны.
Гнедков документы взял, бросил в камин и сжёг молча. После чего повторил время и место грядущей дуэли.
После Старцева пришла Арина Нафанаиловна с деловым предложением большой и чистой любви. Всё, что нужно было сделать Гнедкову, чтобы эту самую любовь заполучить — отменить дуэль. Несчастная Помпеева, наклавшая яиц в две разные корзины, внезапно осознала, что обе вот-вот хряпнутся о землю. Наверное, не надо было их вешать на одно коромысло, но об этом народная мудрость умалчивала, а собственного соображения Помпеевой не хватило. Разумеется, Гнедков её прогнал ссаной тряпкой.
Сама же дуэль для стороннего наблюдателя выглядела забавно. Как вызываемая сторона, Старцев должен был бить первым. И он, словно начитавшийся комиксов мальчишка, метнул в Гнедкова фаерболл.