Секретарь министерства академической магии, закончив читать вслух моё заявление, тяжело вздохнул, отложил бумагу и, сняв очки, посмотрел в окно.
Секретарь был совершенно очевидно лысым — больно уж чужеродно и противоестественно смотрелся на нём кудрявый белокурый парик, контрастируя с синеватыми после тщательного бритья щеками и подбородком. Лет ему было около сорока, встретил меня он вежливо и всем видом демонстрировал неуничтожимое желание помочь. Однако, прочитав заявление, очевидно приуныл.
— Понимаете, Александр Николаевич…
— Вы меня, пожалуйста, извините, но я не хочу понимать. Не в этой ситуации. Я, конечно, в заявлении этого указывать не стал, но ситуация уже обострилась до такой степени, что иной на моём месте уже сделал бы вызов господину Сицкому. К сожалению, в виду определённых непреодолимых обстоятельств, я этого сделать не могу. Поэтому, как видите, искренне пытаюсь решить дело мирным путём. Если же вы уже сейчас мне отказываете в этом, то я прямо отсюда еду к Фадею Фадеевичу Жидкому, и мы с ним обсуждаем, как всё устроить так, чтобы Невелим Диаконович получил максимальный срок за свои выходки.
Я бы, может, и сразу отправился к Жидкому, если бы не был уверен, что доля моей вины в происходящем имеется, и доля, боюсь, огромная. Шлейф последствий за выдачу Зиновьеву медальки «Второй лучший» докатился до меня и обдал брызгами. Морщимся, плюёмся, но вытирать об себя ноги всё-таки не позволяем.
— Александр Николаевич, я вас очень хорошо понимаю, однако беда заключается в том, что ни мы к господину Сицкому не можем применить никаких мер, ни, боюсь, господин Жидкий…
— Не понимаю…
— Вот почему и прошу вас о понимании! Дозвольте я объясню. С господином Сицким случилась беда. Вы, верно, знаете о зоопсихозе?
— Слышал…
— Ну, я объясню, всё же это узкоспециальное. Психическое расстройство, которому подвержены исключительно анимаги. Слишком долго пребывал в животных обличиях и, назовём это так, забыл, как вернуть человеческий облик. Уже лет двадцать как никто не видел Сицкого-человека. Он и раньше-то был не самый приятный в общении господин, а уж после того как его поразил зоопсихоз, он с каждым годом становится хуже. Вы думаете, у меня тут от вас одного такая жалоба? Нет, вон, взгляните, целый ящик ими забит, ваша сверху ляжет. А сделать ничего не можем! Потому как никаких доказательств того, что весь этот дебош учинил господин Сицкий, нет и быть не может. Вы его не видели, опознать вы его не сможете. А он этот нюанс очень хорошо разумеет, я вас уверяю! И такой крик подымет! Что вы его, заслуженного учёного, обвиняете в невероятных гнусностях. Тут уж скорее у вас неприятности будут, Александр Николаевич.
— Послушайте, но ведь это же бред! С такой логикой, получается, любой анимаг может хоть каждую ночь, обернувшись медведем, прохожих жрать, а когда к нему придут, только руками разведёт, мол, меня в лицо никто не видел, и с меня взятки гладки, так, что ли, получается⁈
Тут секретарь загрустил уже абсолютно.
— Вынуждаете меня на полную откровенность… Что ж, справедливо, понимаю. Видите, в чём дело. Когда дойдёт до таких ужасов, о которых вы говорите, разумеется, анимага разыщут и арестуют, но заниматься этим будет не прокуратура и не полиция, а магическая управа. Понимаете, что я говорю? Магическая управа будет заниматься убийствами, грабежами, всяким… таким. Что делают маги. А господин Сицкий ничего такого не делает, он вне их юрисдикции, так сказать.
— Он мне кресло сломал!
— Я уверен, что он прислал письмо с извинениями и чек на покупку нового.
Я гневно засопел, потому как секретарь был прав. Сумма, указанная в чеке, позволяла купить не то что кресло, а целый гарнитур.
— Речь вовсе не о деньгах!
— Я вас же всем сердцем понимаю, Александр Николаевич! И это не фигура речи, а искренность одна лишь, с моей стороны. Но магической управе тут заниматься решительно нечем, а прокуратура не обладает полномочиями призвать за такое к ответу господина Сицкого. И с нашей стороны, что мы можем сделать? Запретить Сицкому к вам приближаться мы не можем, так как у нас нет рычагов давления. Мы можем пригрозить ему отставкой, но и он, и мы прекрасно понимаем, кто потеряет больше. Он — великий учёный, невероятный склад ума! К сожалению, все гении в быту совершенно неудобоваримы. Простите меня, Александр Николаевич. Я бы очень хотел вам помочь, но это так же невозможно, как вырастить новые волосы.