Я немедленно его вскрыл и прочитал:
'Здравствуй, Александр Николаевич!
Пишет тебе гомункул Михей. Добрались мы хорошо. Поезд только надоел до крайности. Жарко, дышать нечем и проводник дурак дураком. Песни петь заставлял, сука такое.
Тута встретили, как ты и обещал. Накормили, поселили. Показали участок. Здоровенный, как сукин сын. На пятерых. Гришка охоте обучился, Матрёна и Агафья по шитью, Богдан рыбалит, а я пошёл на верфь, ибо с первого взгляду полюбились мне корабли.
Дом строим все вместе вечером. Иногда думаем, хотим ли один дом на всех или же пять домов. На всякий случай строим большой. Там видно будет.
Жить здеся гораздо веселее, нежели в подвале. Много свежего воздуха, много дела. И люди все смотрят на нас как на людей, разговаривают по-людски, а не так, будто мы зверушки сказочные. С бабой одной познакомился, весьма довольной осталась, так и ходит с тех пор, обеды носит. Сама справная, добрая. Жениться думаю. У остальных тоже что-то находится.
За чайник особое спасибо передаём. Сразу-то не уразумели, какой подарок добрый, а потом дошло. В поезде чай отвратный, а тут и вовсе почему-то с чаем не сложилось. Местные заваривают листья, ягоды, благо в лесу растёт многое. Выходит вкусно, да только если с чаем замешать — ядрёней получается. Имеется также самогон.
Писать много не буду, не обученый. Пиши ты, как у тебя дела, ежели хочешь. Все передают приветы. Не волнуйся за нас, устроились хорошо, уже целую неделю живём, всем довольны.
Михей'.
Я громко и основательно выдохнул. Из гостиной тут же выскочили Танька с Даринкой, судя по раскрасневшимся лицам, продолжавшие репетировать гимназический бал.
— Что случилось?
— Мертвецы пишут. Из Владивостока. Всё хорошо у них.
— Ну, если даже у мертвецов всё хорошо, значит, у нас точно самая лучшая в мире страна.
— А ты сомневалась?
— Нет, но всегда приятно убедиться. Потанцуй с Даринкой?
— Да из меня танцор как из хлеба пуля…
— И это для неё будет очень полезный навык.
— Н-дя. Для чего ещё нужна жена, как не для того, чтобы поднять тебе самооценку… Ладно, идём, мелочь. Сделаю всё, что смогу.
Антон Геральдович пришёл, как и обещал, к семи часам. Ужинали мы в восемь, так что времени хватило с лихвой. Мы обошли задний дворик, покачали головами. Потом начальник бекетовской охраны достал из принесённой с собою сумки некие амулеты и верёвку. Амулеты ловко рассовал по периметру, наказал не трогать. А верёвку закинул на показавшуюся ему подходящей ветку дерева неподалёку от того камня, на котором любил сидеть кот Сицкий.
— Четыре метра в высоту можете смело рассчитывать.
— То есть, даже если птица…
— Если птица захочет вам досаждать через окно второго этажа — охранка на неё отреагирует.
Мы немного постояли. Потом я задал вопрос, который лишь сейчас пришёл мне в голову.
— А если это будет обычная птица? Или обычный кот?
— На зверей не реагирует.
— То есть, она отличает зверя обычного от обращённого анимага?
— Разумеется. Она ведь реагирует не на внешность, а на дух человеческий. Эти амулеты — штука непростая, в основе там спиритуалистическая магия.
— А домочадцев как обезопасить?
— Я взял на себя смелость устроить так, чтобы все присутствующие в доме под влияние охранки не подпадали. Если потребуется кто-то ещё, то просто берёте вот этот ваш амулет, это ключ, вкладываете тому человеку в руку и сжимаете его руку своей до тех пор, пока не почувствуете тепло. Потом забираете амулет — и всё, он тоже в безопасности. А вот отозвать разрешение уже будет посложнее, тут, если что, меня позовёте.
— Ну что ж, спасибо вам огромное, Антон Геральдович! А теперь пойдёмте в столовую, там, небось, уже началось.
В столовой действительно началось. Настя с доктором закончили накрывать на стол. Прощелыгин заявился буквально только что и с надменным недоумением смотрел на господина начальника охраны. Я их представил.
— Дикое ощущение, — заметил Антон Геральдович. — Я-то вас имел удовольствие лицезреть в прошлом году, однако это были не вы, господин Прощелыгин. Признаться, эти метаморфы меня просто с ума сводят. Самая неприятная магия, на мой вкус.
— Презренная, я бы сказал.
— Ну-у-у…
— Человек, который умеет лишь притворяться другими, не вызывает ничего, кроме жалости и презрения.
— Акакий, вы договоритесь однажды, — не выдержал я. — Давайте вы уже либо всех одинаково презираете, либо не презирайте вовсе. А то вот эта вот сегрегация уже весьма дурно попахивает. Хорошо, что Леонида тут нет, иначе он бы уже на вас набросился.