— Это уменьшительное от Розмари? — спросила Вивьен.
— Нет, — помолчав, ответил Элиот. Он уже заразился австралийским акцентом и интонациями, превращающими каждое утверждение в вопрос. — Это вообще не уменьшительное.
Просто Ро.
Когда он повесил трубку — «ну, я пошел, мам. Бывай», — Вивьен слегка всплакнула. Затем поднялась с кухонного стола, на который присела, когда нахлынули слезы, высморкалась и собрала в специальный мешок одежду для химчистки — как полагается, аккуратно свернутую, не влажную. Через час она позвонила отцу Элиота и пересказала разговор с сыном, умудрившись не расплакаться.
— Вот и хорошо, — откликнулся Макс, не переставая стучать по клавишам лэптопа — Вивьен слышала этот стук в трубке. — Тем лучше для тебя, Виви. Значит, ты уже привыкаешь к тому, что он вырос. — Он помедлил и перестал стучать. И добавил тоном, которым всегда подчеркивал, что правильно выбрал одну из двух сестер: — Не то что Эди.
Вивьен прислонилась к стеллажу с книгами о Восточной Европе. Метелку она положила на несколько путеводителей по Праге. Может, Макс прав. Может, после разговоров с Элиотом она плачет вовсе не потому, что ему уже двадцать два и он предпочел жить в австралийском Кэрнсе, а потому, что ему уже не восемь и не десять лет, и время, когда она знала о сыне каждую мелочь и держала под контролем его жизнь, давно истекло. И может, это знание и контроль на несколько лет настолько захватили ее, что она перестала беспокоиться о Максе — о том, чего он хочет и, самое важное, какие его желания она готова исполнить. Вивьен оплакивала потерянного малыша, а не утраченную роль, подобно Эди.
Взявшись за метелку, Вивьен провела ею по обрезам пражских путеводителей. Эди и вправду растеряна, выбита из колеи тем, что из дома ушел последний из ее детей, и потому абсолютно равнодушна к чувствам бедного старины Рассела. Вивьен всегда любила Рассела, но, конечно, ему не сравниться с напором и обаянием Макса, вдобавок и дети Рассела и Эди — за исключением Мэтта, единственного, кому Макс охотно уделял время — ушли из дома бестолково, по-дилетантски. Розу жалко: слишком горда, чтобы вернуться домой, и слишком безденежна, чтобы сохранить независимость. А Бен живет у девушки, которая однажды подстригла его, — одной из практиканток, которым доверяют клиентов по утрам в субботу… Вивьен обмахнула последние книги секции путешествий и торжествующе вскинула метелку. Бедняжка Эди.
— Это надолго? — спросил Барни Фергюсон.
Он стоял у изножья кровати, обернув талию банным полотенцем. Волосы были влажными. Кейт лежала на подушках с чашкой чаю, которую он ей принес, и счищала с разделенного на половинки печенья заварную прослойку.
— Я же просила сухого печенья.
Барни тряхнул мокрой головой.
— Другого не было. Только это и какие-то розовые вафли. Долго она у нас пробудет?
Кейт прикрыла глаза.
— А если месяц?..
— Целый месяц!
Кейт осторожно откусила печенину.
— Четыре недели. Всего-навсего.
— Четыре недели — это много, — возразил Барни. — Пятая часть времени, которое мы женаты.
Она открыла глаза.
— Барни, я не могла не пригласить ее.
— Почему?
— Потому что она мой лучший друг и у нее сплошные неприятности.
— Твой лучший друг — я.
— Значит, моя лучшая подруга.
— А если она не найдет работу…
— Найдет. Должна.
— И ужин, ужинать нам придется всем вместе…
— По вечерам она будет уходить.
— Ты же говорила, что у нее нет денег, — напомнил Барни. Кейт снова прикрыла глаза.
— Ну пожалуйста, Барни.
Он обошел вокруг кровати и присел на край рядом с Кейт.
— Я просто не хочу тебя ни с кем делить.
— Знаю.
— И хотя против Розы я, честно, ничего не имею, она не настолько нравится мне, чтобы пускать ее к нам жить.
Кейт вздохнула.
— А я как раз собирался перекрасить ту спальню, — продолжал Барни. — В желтый цвет, со слониками.
— Почему со слониками?
— В детстве я их обожал.
Кейт взглянула на мужа.
— А если малыш будет обожать медвежат?