Он прислонился к стене, чувствуя холодную твердость стекла сквозь рукав куртки.
— Нет, не придется, — слишком громко возразил он.
Она промолчала, стремительно прошла мимо него и вернулась в большую комнату. Он двинулся следом. Она стояла возле раздвижных дверей на балкон и смотрела на реку.
— Пожалуйста, не говори так, — попросила она.
Он застыл у нее за спиной, но не слишком близко.
— Ничего не поделаешь, Рут. Если я останусь здесь, между нами нарушится равновесие. Конечно, оно уже нарушилось, но это еще не самое худшее. Только представь, что из этого выйдет. Жалкое зрелище.
Круто обернувшись, она с яростью выпалила:
— Ты не станешь жалким. Я тебе не позволю.
Он вымученно улыбнулся:
— Ты меня не остановишь. Что сделано, то сделано.
— Мэтт…
— У нас было много хорошего, — продолжал он, — не подумай, что дело в нелюбви…
Она шагнула вперед и взяла его за руки.
— Давай будем считать, что я ее не покупала! Ты гораздо дороже мне, чем…
Он отступил и мягко высвободился.
— Нет, так не пойдет… — Он покачал головой.
Она бессильно уронила руки и несчастным голосом выговорила:
— Я не хотела… такого.
— Знаю, ты не нарочно.
— Неужели… у меня искаженная система ценностей?
— Нет, что ты.
— Пожалуйста, прошу тебя, не уходи.
Он огляделся.
— Отличная квартира. Здесь ты будешь счастлива.
— Мэтт…
Он подался вперед и приложил ладонь к ее щеке.
Ты поступаешь правильно, — добавил он, опустил руку и под эхо своих шагов пересек квартиру, направляясь к лифтам.
Эди несла садовый стул за угол дома: если она угнездится там, с точным расчетом выбрав место, ей не страшен никакой ветер. Кроме стула, она нагрузилась чашкой кофе, ролью, ну и всякими мелочами — ручкой, телефоном, парой печенин. За ней, предчувствуя тихую минуту, которой грех не воспользоваться, шествовал Арси.
Солнце, сияющее в линяло-голубом небе, начинало припекать. Оно осветило захламленные углы еще не ожившего после зимы сада, оригинальный узор трещин на шелушащейся краске и пережившие зиму черные листья клематиса над головой Эди. Усаживаясь и распределяя кружку, телефон и печенье по перевернутым цветочным горшкам, стоящим поблизости, она думала, что за последние пять недель ей впервые представилась возможность поблаженствовать, крохотный шанс удержать в будущем то, что, в свою очередь, могло бы придать хоть какое-то подобие смысла прошлому. Она разрешила Арси запрыгнуть к ней на колени, терпеливо подождала, пока он топтался, устраиваясь поуютнее, а затем пристроила роль поверх полосатой спины, слегка вибрирующей от урчания. Солнце, кот, театр, думала Эди. Она погладила распечатку роли. Нет, не так. Рассел выразился бы иначе: солнце, кот, работа.
— С трудом верится, что это работа, — сказал ей Ласло на первой репетиции.
Она торопливо просматривала свои реплики.
Не глядя на него, она пообещала:
— К концу репетиции поверишь.
Репетицию он завершил серым от усталости. Казалось, он сейчас расплачется. Он путался у всех под ногами, не сделал ни единого верного акцента, совершенно не чувствовал ритма и в панике не слушал режиссера.
— Проваливай, — велел ему Фредди Касс. — Убирайся учить роль и возвращайся пустым.
— Пустым?
— Вот именно. Начнем все заново.
Но не с Ласло, а с пьесы.
В утешение норвежец Айвор предложил Ласло и Эди пропустить по чуть-чуть. Теперь, когда весь актерский состав был утвержден, Айвор сменил снисходительность на благосклонность.
Мясистой ручищей он обнял Ласло за плечи.
— Выпей. Расслабься.
Рядом с ним Ласло походил на мальчугана из сказки, спасенного добродушным великаном. Выпив, Ласло передернулся, а Эди и Айвор с улыбками переглянулись поверх его склоненной головы и принялись уверять, что на первых репетициях все теряются, переигрывают и выглядят полными идиотами.
Ласло скорбно взглянул на Эди.
— Только не вы, — возразил он.
— Сегодня пронесло.
— Расскажите, как это было с вами, — несчастным голосом попросил Ласло.
Слово за слово они уговорили две бутылки вина, допивали которые, сидя уже в обнимку, и когда Эди вернулась домой, Расселу хватило одного взгляда на нее, чтобы спросить: «Мне сказать „я же тебе говорил“, или и так все ясно?»
Пьеса действительно затянула ее, захватила и отвлекла от навязчивых мыслей, но это не означает, думала Эди, подставляя лицо солнцу и закрывая глаза, что она не заметила, как редко стали звонить дети, и не испытывала боли, понимая, как мало знает о новой квартире Мэтью, о том, где живет Роза, о подружке Бена, как дела на работе у всех троих. Она пообещала себе, что не станет донимать их звонками, и выполняла эту клятву с упорством, какое раньше требовалось ей лишь для того, чтобы выдержать садистскую диету. Но это не значило, что о детях она не думала и не волновалась за них. И не чувствовала себя брошенной. Готовить роль фру Альвинг было чудесно — чтобы не скучать в ожидании телефонных звонков, в ожидании, которое порой продолжалось часами, — тем не менее быстро выяснилось, что это не решение проблемы, а всего лишь отвлекающий маневр.